Девятный Спас

Он не посмотрел ни на обновленный дом, ни на хозяйку — замер, глядя вверх, где плавно кружились белые лепестки (на ту пору в саду как раз доцветала вишня). Оттого, что глаза были устремлены к небу, они показались Василисе ещё диковинней, чем она запомнила.

Оказывается, ничегошеньки её сердце не забыло! Ни сиреневых этих очей, ни золотых кудрей, ни холодного, рассеянного лица. Только теперь оно было не детским, а мужским — будто отчеканенным на златом цехине.

Про то, что некрасива, Василиса знала. Видела она в книжках на гравюрах прославленных красавиц, что великолепно блистали при европейских дворах: Гаврилию Дэстре, Диану Пуатийскую, королеву Маргариту Наваррскую. У всех лик кругл, подбородок мясист, нос вздёрнут, плечи пышны.

Чего Бог не дал, взять было неоткуда. Но кабы знать, что будет такой гость, хоть оделась бы нарядней, косу бы переплела лентой! Можно бы и по щекам чуть-чуть свёклой пройтись, а по остальному лицу белилами — очень уж весна в этом году солнечная, кожа загорела.

— Помнишь сестру свою? — спросил Зеркалов сына. — Ты тогда мал был, нездоров.

Юноша повернулся, сделал учтивый поклон и раздвинул рот в улыбке.

— Виноват. Не вспомню. Должно быть, и вы меня запамятовали.

Она, дурочка деревенская, ещё не знала, что ныне в столице кавалеры с дамами для сугубой политесности друг дружку на «вы» называют, и опозорилась — стала оглядываться: кому это он?

— Я, говорят, на те поры был совсем амбесиль, — всё так же гладко и учтиво продолжил Пётр Зеркалов. — Пока доктора меня не вылечили.

Вправду ничего не помнит! Она была потрясена. Да полно, он ли это?

— Кто ты был? — пролепетала княжна, не поняв незнакомого слова.

— «Амбесиль» — это дурак, вроде блаженного, — объяснил он и улыбнулся, давая понять, что уж теперь дураком никак не является, да и про детство, может, на себя наговаривает.

Отец горделиво обнял его за плечо:

— Вот он какой у меня молодец. А был почти бессловесным. Помнишь? Ну, мы тут походим, оглядимся, а ты, раз назвалась хозяйкой, вели баньку истопить и стол накрыть.

Они долго потом ходили вдвоём по двору, вокруг дома. Казалось, дядя от Петруши чего-то добивался, всё выспрашивал, тот же лишь пожимал плечами. Василиса, наблюдавшая из окна, поняла: Автоном проверяет, не вспомнит ли сын хоть что-то из своего здешнего обитания, а Петя ни в какую. На Зеркалова-старшего, впрочем, княжна и не смотрела, только на двоюродного брата. В груди будто оттаивало что-то, надолго замороженное, но всё ещё живое.