Девятный Спас

Подьячий не посмел ослушаться повелительного тона. Раз человек, выйдя от князя, такую манеру держит, значит, имеет право.

На лавке лежал узелок, оставленный Поповым. У стены был прислонен суковатый костыль.

Скинув лапоть, прапорщик ловко поджал ногу, перетянул вынутой из узелка тряпкой. Из-под длинной полы солдатского кафтана теперь торчала культя в драной штанине. Едва ловкач оперся на костыли, в предъизбье (так по старинке называлась секретарская горница), звеня саблей, вошел асаул Микитенко. Оглянулся назад. Быстро подошел к Попову. Крепко-накрепко обнялись.

— Митьша! Живой? — шепнул рыжий прапорщик. — Что за место такое — Преображёнка! Привидения так и шастают.

Запорожец тоже собирался что-то сказать, однако Попов шикнул:

— Тс-с-с, после! Жди тут.

И заковылял обратно в кабинет.

— Подайте вояке безногому, анвалиду убогому! Как ходил я на Ладогу, потерял от шведа ногу! Ворог по мне с пушки стрелил, немец-офицер палкой бил! Дай на водку деньгу разогнать тугу! — запел-затараторил он, проворно скача перед князь-кесаревым столом на одной ноге. — Таких калек, твой алтесс, по монастырям полно кормится. Никто на безногого не подумает.

— Где ж я тебе бородатого хвата возьму? — завздыхал Ромодановский, отухмылявшись на затейника. — Времени-то нету. — Он достал из грудного кармашка брильянтовую луковицу, дар от самого Александры Даниловича Меньшикова. — Третий час уже.

— А вот тут казачина был. — Прапорщик показал, где давеча стоял запорожец. — Видом удалец, и при бороде. Кто таков? Не нашей ли службы?

Князь-кесарь одобрительно усмехнулся.

— Глазаст ты. Пожалуй, он тебе сгодится. Только учти: Микитенко хоть и удал, умом не горазд.

— Ум у меня у самого есть, на двоих хватит, — похвастался Попов. — Зато плечи у казака широкие, и борода подходящая.

— А если не управитесь вдвоем?

Сыщик укоризненно сморгнул.

— Эх, твоя милость, обижаешь. Я раз в Амстердаме в одиночку шведского секретного курьера с двумя помощниками положил. А в Копенгагене…

— Ладно, ладно. Гляди, гвардии прапорщик. Если что, твоей голове отвечать.

— Знамо моей, а то чьей же.

— Кликни-ка сюда Микитенку, — приказал Ромодановский. — Сам ему скажу про новую службу. И внушу по-отечески, чтоб старался.

Прапорщик опустил глаза. Как князь-кесарь «внушает по-отечески», в Преображёнке все знали. Иные, кто духом почувствительней, от того внушения в обморок падали. Но в сем случае его милость только зря свою грозность потратит — если, конечно, Митьша остался прежним.