Девятный Спас

А там волки, медведи. Зимой охотники в лесу косточки нашли.

— Ну да, ну да… Косточки… Коли так, оно, конечно. Твоё должно быть Сагдеево.

Лицо поручика утратило обычное выражение хмурой сосредоточенности — просияло. Он пал на колени:

— Фёдор Юрьич! Отслужу! Крови, жизни своей…

Ромодановский, однако, поднял руку: помолчи.

— Тут только вот что… Ныне на рассвете в государевом селе Воздвиженском, что по Троицкой дороге, к приказной избе неведомо кем подброшена отроковица. В бесчувствии, сама укутана в медвежью шкуру, а при отроковице грамотка.

Взял со стола листок серой бумаги, прочёл: «Се благородная княжна Василиса Матвеева дочь Милославская, схищенная татями и невозвратно в сомлении чувств пребывающа». Что скажешь, Автоном?

— Не может того быть! Как это — «невозвратно в сомлении»? С осени? Дозволь на грамотку посмотреть, твоя милость.

Зеркалов впился глазами в строчки.

— Тати этак не сумеют. А и приказные тож по-другому буквицы выводят. Дворянской рукой писано!

— Дворяне тоже татями бывают. — Князь-кесарь прихлебнул из ковша, усмешливо разглядывая поручика. — Но проверить надо, верно ль, что отроковица — пропавшая княжна. Её привезли сюда, в телеге лежит. Вот я и подумал, кому как не тебе опознать — она иль не она.

— Где та телега?! — вскричал Автоном Львович. — Неужто я родной племянницы не спознаю! Много ль у меня и родных-то? Лишь сынок да она! Вели, чтоб меня скорей к телеге отвели!

— Отрадно видеть, когда в подчинённых с суровостью к врагам уживается родственное мягкодушие. — Сказано было вроде всерьёз, хотя кто его, сатану старого, разберёт. — Сам тебя отведу. Дело редкое, небывалое.

Они вышли через чёрную дверь на задний двор. Там, возле караульных, стояла телега.

Зеркалов к ней так и бросился. Откинул звериную шкуру, впился глазами в белое детское личико с сомкнутыми, чуть подрагивающими ресничками.

— Василисушка! Племяшенька моя! Сыскалась!

И рукой по глазам, будто слезу смахивает. Сзади князь-кесарь потрепал по плечу.

— Ну то-то. Что сия девчонка — княжна Милославская, уже без тебя установили. Скажу по правде: был ты у меня в подозрении. Не извёл ли племянницу ради наследства? Соврал бы сейчас, тут тебе и конец.

Автоном замахал руками, словно услыхал невообразимое. Губы искривил, захлопал глазами, как положено тяжко обиженному.

— Фё… Фёдор Юрьич! Да я… Да она…

— Молчи. Знаю я вас, бесов. И голова с плеч у тебя полетела бы не за племянницу — за то, что мне посмел набрехать. Запомни это.