Девятный Спас

— «Спас-Ясны-Очи» или «Филаретов Спас» — понятно. «Оконная» икона тож. Но отчего образ зовут «Девятным»?

Священник таинственно понизил голос. Этой части легенды (которая для отца Викентия была не легендой, а не допускающей сомнений истиной) он, как тогда говорили, трепетал более всего.

— Ныне поведаю тебе, что известно очень немногим. О том говорил мне доверенно отец Варсонофий, духовник покойного государя Алексея Михайловича. Алексею Михайловичу сказывал отец, царь Михаил, а тому уж сам высокопреосвященный Филарет… Будто бы в ночь, когда перед ним то ли въявь, то ли в вещем сне предстал неведомый старец, было патриарху еще одно видение, уже не действительное, а безусловно приснившееся. Странник вновь возник в убогой горнице, но не в рубище, а в сияющей хламиде и молвил тако: «Слушай, отец царей, и помни. Четырежды девятно данное дважды девятно изыдет, а бойтеся трижды восьми да дважды восьми». Проснувшись, патриарх эти диковинные слова ясно помнил, однако счёл сонным наваждением, ибо смысла в том речении не усмотрел, а отцом царей не был и в ту пору ещё не тщился быть. Однако, узрев на столе невесть откуда взявшуюся икону, записал для памяти и невнятное пророчество, слово в слово. Когда же, по удивительному промыслу Божию, в самом деле, стал отцом государя и родоначальником новой династии, не раз и не два ломал голову над грозной тайной, которую угадывал в завете Посланца. Что «Данное» — это Спас, догадать было нетрудно, но отчего «четырежды девятно»? Однако так икону и стали называть: сначала «Четырежды Девятным Спасом», потом просто «Девятным».

— Неужто тайна осталась нераскрытой? — огорчился Никитин, слушавший, затаив дыхание.

— Не без заднего, полагаю, умысла, рассказал мне о Филаретовом сне отец Варсонофий. Он знал, что я, тогдашний, умом востёр, в книжном учении изряден, а ещё и честолюбив. Ну как дойду рассудком? Я и вправду думал о тех девятках да восьмерках днем и ночью. Мечталось мне разгадать притчу и на том возвыситься пред царём и патриархом… — Отец Викентий грустно улыбнулся. — Ну да бодливой корове, сам знаешь, рогов не дадено. Когда ж от великих горестей претяжкие рога из чела моего произросли, бодливости не осталось… Здесь уже, в деревне, имея много досуга и обретя несуетную душу, разобрал я пророчество. Не всё, на то времени не хватило. Но кое-что, думаю, разъяснить успел.

— Так мне, во всяком случае, мнится. Суди сам, тебе первому рассказываю.