Сотвори себе удачу

Проблемы, несчастья оказались такими смешными и незначительными, что и внимание уделять им было как-то скучно. Промелькнули даже не лица – фигуры разных людей. Грозный Одинцов здесь был маленьким испуганным мальчиком, который боялся высоты, Дмитрий размахивал игрушечным ружьем, на Бабу-Ягу с тренинга никто не обращал внимания… Люда вдруг стала просить кого-то простить их всех… Пожалеть Татьяну, сделать Сидорова мужественным и умным, чтобы Галя смогла наконец им гордиться, смогла написать свой балет… Люда просила за Стива и Эрика, дядю Костю и Марипалну, и Лауру, и архивиста, и всех-всех, кого когда-либо знала.

И вдруг откуда-то возникло ощущение огромного маминого присутствия. Не той мамы, которая всем руководила, а той, которая утешала и прощала. Она прощала всех… и ее, Люду, тоже… Да и мама ли это была… Такая огромная сила в ней… Стало легко и ничего не страшно…

Из этого состояния ее вывела Марипална, положившая ей руку на плечо:

– Пойдем, Милочка! Пора.

И Люда покорно согласилась. Она вышла из церкви, стала разговаривать, и ощущение защищенности растаяло.

Но она совершенно успокоилась.

Они пошли на кладбище. Она и не заметила, что охранник уже не маячил на глазах. Могилу занесло снегом, несмотря на оттепель, подойти к ней было трудно: ноги проваливались по колено. И тут откуда-то возник этот охранник. Он деловито отыскал какую-то доску и аккуратно расчистил подход, скамейку, место вокруг столика. Люда сидела перед могилами в каком-то блаженном оцепенении, пока Марипална раскладывала на столике бутерброды и разливала по пластмассовым стаканчикам водку из пластмассовой бутылочки из-под спрайта.

Когда все было готово, Люда воткнула в мокрый ноздреватый снег перед крестом бабушки с дедушкой и маминым по свечке и разложила цветы, которые она принесла. Было ветрено, и свечки все время тухли. И Люда снова и снова зажигала их. Стаканчиков было только два, но охранник все равно наотрез отказался пить, взял только бутерброд. Но здесь они вдруг объединились, казалось, что и охраннику ее мама дорога, как родная. Так они и помянули маму на кладбище втроем.

А завтра должна была начаться новая жизнь. Завтра она ехала встречать Стива.

Стив сидел в аэропорту уже минут сорок. Рейс откладывался, причем точного времени вылета не объявляли, и все пассажиры ждали его с минуту на минуту. Он не любил самолет. Никаких признаков клаустрофобии Генри, его психоаналик, так и не выявил. Решили, что Стив просто не любил замкнутых пространств.