Снегурка для опера Морозова

Заходим в тёмный подъезд, провонявший сивухой и мочой. Стены исписаны, лампочек нет. Этот дом снести обещают уже лет пятнадцать. Всё никак. Хотя по документам, скорее всего, его уже здесь и нет. А люди вот есть. И на самом деле разные. Нормальных тут тоже хватает, просто идти им некуда, они бы, может, и рады.

Шаман поднимается прямо передо мной, перебирая пальцами свои чётки. Деревянные бусины постукивают друг о друга, а кожаная кисточка отбрасывает кривую тень на ступеньки. На лестничном пролёте нас встречает участковый. Жмём друг другу руки, слушая, как за дверью всё ещё идёт потасовка.

Рассредотачиваемся, достаём табельное.

— Па-па! Не надо! — раздаётся детский крик.

Илья ломает хлипкий замок двумя ударами ноги. Врываемся в узкую прихожую.

— На пол все!

— На пол!

Берём в прицел двух пьяных мужиков. У одного рука прилично порезана, на пол накапал кровью. У второго нож. Шаман выбивает и роняет тело в растянутой тельняшке лицом в грязный линолеум.

— Беспредел! — пытается орать он оттуда."

"— Да я… вас… всех…

Сделав вдох, наклоняюсь к мужику и рычу ему в ухо:

— Сейчас мы тебя здесь под этот линолеум закатаем, а потом скажем, что нас вызвали уже на труп. Ни одного свидетеля вокруг. Только твой собутыльник и пьяная баба. Тихо лежи. Вякнешь, всё будет так, как я сказал.

Мужик затыкается. Сопит и шмыгает носом, тяжело дыша. Раненого качает. Шаман усаживает его на стул. А баба ложится рядом со своим мужиком.

— Комнату проверь, — кивает Илье.

Он уходит и через пару минут возвращается с рыжей девчушкой лет десяти. Зарёванная, нос опух, глазищи красные, по щекам веснушки, будто на улице лето. В ужасе смотрит на родителей, а я такие моменты ненавижу. Нам придётся передать её в ПДН и опеку. Оставить здесь не имеем права. Что с ней будет дальше, решать тоже не нам. Иногда даже таким родителям дают шанс и возвращают детей.

Илья выводит девочку в подъезд и отдаёт участковому. Семейку её бухую скручиваем, оставляем лежать до приезда скорой. Пишем пока протоколы. Я вспоминаю Настенькину квартирку, Мишу её ублюдочного. Завожусь и тут же выдыхаю. Невеста моя теперь. Смешная, тёплая, домашняя. И вроде даже отпускает эта грязь, кусками отваливается. Приду вечером, меня ждут. В душ схожу, смою с себя смену и к ней обниматься, тискать и обязательно смущать.

Из-за снегопада вся работа двигается медленнее. Скорая забирает порезанного. Колоть ему ничего нельзя. Обрабатывают, забирают с собой. Хоть прокапают малость.