Снег на кедрах

Осенним утром его можно было застать в саду с граблями или трамбовкой в руках. Как-то раз он целый год красил карнизы на крыше, рамы мансардных окон, обшивочные доски стен и веранду, работая не спеша, в свое удовольствие. Отец никогда не спешил. Казалось, он был всем доволен. Сидел себе по вечерам у камина и читал, подремывая. Или работал за столом. В кабинете у него лежали два больших карастанских ковра из турецкой горной деревушки – подарок солдата, с которым он плечом к плечу сражался в лесу Белло.

По краям каждого ковра, украшенного цветочным орнаментом, были кисточки, завязанные узелком и тщательно расправленные. Сами ковры представляли собой два расписных медальона с волнистой поверхностью, на которых были изображены соединенные между собой медно-рыжие колеса с восемью спицами. На стол тоже приятно было посмотреть – отец сам сколотил его. Это была широкая столешница из вишневого дерева, размером с обеденный стол какого-нибудь английского лорда; почти всю ее поверхность закрывало дымчатое стекло. Исмаилу вспомнилось, как отец работал за столом, аккуратно разложив перед собой папки. На столе лежали ворох исписанных карточек, тонкая лощеная бумага золотистого и белого цвета для заправки в печатную машинку, толстый словарь на подставке, еще более толстая энциклопедия и стоял «Ундервуд», тяжелая печатная машинка черного цвета. Настольная лампа была опущена к самым клавишам; отец с очками на носу сидел, моргая, задумчивый и медлительный, погруженный в мысли, а поток мягкого света изливался на него. На лице отца отражалась доброта, уверенность в себе и упорство; Исмаил повернулся, чтобы взглянуть на него – слева от книжной этажерки висел портрет. Отец сидел в костюме с высоким, жестким воротничком, ему было лет двадцать, не больше, – молодой лесоруб в выходной от работы день. Исмаил понимал, почему отец пошел в лесорубы – тот видел в этом занятии романтическую возвышенность, невероятный героизм, следование промыслу Божьему. Со временем взгляды отца изменились, и все вечера он стал просиживать за книгами. Зачитавшись за полночь, он проваливался в сон, в то время как другие парни пили напропалую. В свободное время отец занимался самообразованием, с упорством, достойным Горацио Алджера[38], откладывал деньги, начал издавать собственную газету, потом воевал, вернулся домой и зажил дальше, все время двигаясь вперед.