Табор смерти

В шкафах лежали отрезы яркой китайской ткани. Буфет был забит до основания хрусталем и расписанной пасторальными картинками фарфоровой посудой – предметы дорогие, но по милицейским сводкам вроде как не проходившие.

Нервничать хозяйка начала, когда Васин полез в погреб. Там он, пригнувшись, обвел вокруг себя лучом фонаря. В конусе света возникали кадки, банки с закрутками, мешки с картошкой. На полу лежало двое грабель со сломанными черенками – дерутся они ими тут, что ли? Лейтенант ногой снес гору корзин и аж языком зацокал, глядя на сложенные за ней тюки. Ну, надо же!

Это были плюшевые шторы театрального занавеса, те, что отделяют сцену от зала. Стянули их из клуба Зеловского лесозавода, сняли прямо со сцены.

– Описываем и изымаем! – удовлетворенно кивнул Васин, вылезая из подвала и вытягивая за собой тюк со шторами.

– Мое это! – взвизгнула хозяйка.

– Вот и хорошо! – улыбнулся Васин. – Запишем как признание.

– Что делается! – заорала Яна. – Фашисты нас убивали! Теперь эти!

– Ты что, Яна, советского милиционера с фашистом равняешь? – пристально посмотрел на нее участковый.

– Аспид ты! – крикнула она. – И все дела!

Наконец, протокол был завершен. Все шумное население дома выперли наружу. Кого-то отправили гулять. Кого-то запихали в автозак для последующего разбирательства.

Васин остался с хозяйкой наедине.

– Та-а-ак, гражданка Макаенок, – оперуполномоченный внимательно посмотрел на надувшуюся, как мышь на крупу, хозяйку. – Кража государственного имущества. До десяти лет лишения свободы.

– Что?! – она едва не подпрыгнула.

– Шторы откуда? С лесозавода государственного. В вашем доме. Так что собирайтесь. В тюрьму пора.

– Не знаю, что за шторы. Откуда взялись.

– Вы только что обратное говорили. Кто кричал «мое»?

– Я не про мешки, а про грабли, которые там.

– Считай, что на грабли ты уже наступила. С кражи госимущества тебе не спрыгнуть.

По тому, как Яна вздрогнула, Васин понял, что попал в точку.

– Семейный подряд, – продолжил он. – Милош крал. Ты хранила и сбывала. Так что соучастие по-любому. Готовься на десять лет. Попрощайся с домом, с родней. Долго их не увидишь.

Она очумело посмотрела на него. И вдруг жалобно всхлипнула:

– А кто эти десять лет детей кормить будет? Пропаду-у-ут, родненькие!

В Васине не к месту проснулся тот самый надоедливый рефлекс жалости. И это почувствовала цыганка.

– Нельзя мне в тюрьму, – жалостливо напирала она. – Пойми, касатик!

– Раньше об этом надо было думать, – буркнул недовольно Васин.