Табор смерти

Васина он принял радушно. Когда тот поделился планами и сомнениями, кум лишь пожал плечами:

– Да не суетись ты, опер. Все сделаем. Куда он денется?

– Цыгане неконтактны, – заметил Васин.

– У нас контактны все. Исключений нет.

– Почему? – заинтересовался лейтенант.

– Потому что тяжело у нас. Труднопереносимо, – криво усмехнулся кум. И предложил пройти в цех.

И вот теперь Васин обозревал цех сверху.

– На что похоже? – спросил майор.

– На кузню Гефеста, римского бога огня и кузнечного дела, – тут же отозвался Васин.

– А мне напоминает преисподнюю, как ее в нашей сельской церкви расписывали. Огонь. Грохот. И грешники.

Внизу и правда мелькали похожие на неприкаянные души фигуры в зэковской робе. Двигались они механически, как муравьи. И черти с вилами тоже были – персонал ИТУ-17 в военной форме. Правда, без вил – с оружием на зону заходить запрещено.

Целая толпа зэков, спотыкаясь, на руках, из последних сил, тащила огромную деталь, напоминающую коленвал, но во много раз больше.

– Барахлит механизация, – пожаловался кум. – Все ручками. И не дай Бог кто откажется. Пусть напрягается, бесовское племя.

– А не надорвутся? – озаботился Васин.

– Ты себе представить не можешь, опер, какие они живучие. Мы же знаем их предел, насколько он велик.

– Жестоко как-то, – посетовал Васин, глядя сверху на «преисподнюю».

– Жестоко? Не-ет, – покачал головой майор. – Жестоко было, когда наши матери, сестры и жены, голодные, из последних сил, по четырнадцать часов стояли за этими вот станками. Очень жестоко, но только выбора другого не было. Все для фронта, все для победы. А у этих выбор был. Просто не грабь, не воруй, будь честным гражданином своей страны.

– Это справедливо, – согласился Васин.

– Так что это для них – чистилище, как говорят католики, – у майора явно была страсть к религиозным сравнениям. – Кто-то очистится и встанет на ноги. А кто-то так и будет катиться по наклонной дальше.

– Большинство предпочитает катиться, – заметил Васин, вспомнив, сколько на его территории рецидивистов, у которых по пять-шесть ходок.

– А таких бы я к стенке ставил. Людей из них все равно не выйдет. Но государство у нас чересчур гуманное. В общем, из нашего чистилища каждый рад хоть на день раньше выйти. Только не всем такая радость. Не люблю я этих условно-досрочных освобождений. У меня для них сильно постараться надо.

– Дземенчонок не старается?

– Не старается. Он одиночка. И все время тоскует.