Табор смерти

Но потом с улыбкой машет рукой и отечески напутствует беглеца: – Чтоб ты им подавился, шлепок коровий!

И опять – галдеж, суматоха, движение товара. К звуку гармошки присоединяется задорный голос, рассыпающий частушки. Ярмарка!

– Попался, аспид! – торжествующе кричит дородная тетка в цветастом платье и ярком платке, хватая умело шарящую в ее сумке тонкую руку.

– Отпусти, – зло шипит чернявый худосочный мальчишка с пронзительными, темными, как омуты, глазами. По виду ему лет пятнадцать.

– Да ща! – Хватка у тетки не по-женски сильная, стальная, вырваться никакой возможности нет.

– Отпусти, хуже будет, – яростно шипит воришка.

– А вот я тебя… – недобро произносит женщина и набирает воздуха, чтобы заорать во весь голос.

И тут пацан свободной рукой бьет ее в живот. А в руке зажат финский нож. Потом еще один удар.

Женщина отпускает мальчишку. Хватается за живот обеими руками и тяжело оседает на землю. Как-то удивленно и не слишком громко, будто отмечая постороннее событие, восклицает:

Мальчишка, как испуганный зверек, кидается опрометью прочь. Начинает метаться между мясными, молочными и рыбными торговыми рядами, которые теперь кажутся ему бесконечным лабиринтом.

Над рынком несется трубный рев:

– Убили!.. Держи вора!

И рынок, как гигант, пытающийся раздавить скачущую по нему вшу, тыкает в беглеца пальцем.

Кто-то бросается парню наперерез. Кто-то пытается подставить ногу. Кто-то мчится за ним, наступая на пятки.

Дикий страх заставляет воришку демонстрировать чудеса ловкости. Он перепрыгивает через прилавки. Уворачивается от людей. Проскакивает под лавкой. Прыгает, перепрыгивает, несется зигзагом, как заяц.

И, когда впереди уже маячит выход и спасение, получает тяжелый удар в спину. Растягивается на пыльной земле. Шипит от боли в разодранных коленях.

Но это разве боль? Что такое настоящая боль, карманный воришка понимает, когда на него начинают сыпаться тяжелые удары. Народ вымещает на нем свою злость и страх перед ворьем и прочей непотребной сволочью, отыгрывается за прошлые обиды.

В голове мальчишки мелькает отстраненная и очень взрослая мысль: вроде и советской власти уже больше двадцати лет, а крестьяне все те же – воров, убийц и конокрадов предпочитают всем миром забивать на месте до смерти. Так оно надежнее, да и урок хороший другим.

А еще пришло осознание, как же быстро, бестолково и позорно заканчивается жизнь. И от этого он взвыл волком из последних сил.

И тут поверх гвалта и ругани пронеслась длинная трель милицейского свистка.