«Смерть» на языке цветов

Лавров поперекатывал на языке звонкое, как лесной колокольчик, имя Ли-ля, Ли-леч-ка, Ли-ли-я, динь-дон, динь-дон… Вряд ли она согласится на то, чтобы рядом с ней, такой звонкой, такой ясной, находился мрачный тип вроде Лаврова.

Тяжелое, грязное прошлое тянуло его назад, в зловонную мутную жижу, из которой он с таким трудом пытался вырваться. Рискнет ли он, похожий на болотного водяного, приблизиться к ней. Посмеет ли. И как переживет, если она отшатнется в ужасе, не захочет впускать в свою жизнь ни его проблемы, ни его самого.

К сожалению, получить ответ на этот вопрос можно было только экспериментальным путем.

«Щелк-щелк»… Рискнуть или не рискнуть? Посметь или не посметь? Обожжет или приголубит? Любит — не любит? Плюнет — поцелует? Сам Лавров на ее месте плюнул бы. И Вера тоже плюнула. Хотя она — не Вера. Это уже абсолютно ясно.

Ночные горячечные мысли бились в голове, отгоняя сон. Впрочем, спать на посту не положено, а он же на посту. Лавров не выдержал и засмеялся. В маленькой охранной будке, больше напоминающей собачью, даже диван имелся, продавленный, как и положено дивану, стоящему в таком месте.

Естественно, что охранники укладывались спать, несмотря на все инструкции. К черту инструкции в забытом богом коттеджном поселке. За два года работы тут ни разу не произошло ничего, требующего вмешательства охраны. Открыть шлагбаум, если попросят, помочь поменять колеса, зарядить аккумулятор, вот и все проблемы, которые ему приходилось решать.

Поначалу Лаврова это вполне устраивало.

Здесь можно было не жить, а тупо сидеть на обочине жизни, наблюдая, как она течет мимо, поднимая и опуская шлагбаум перед другими. Ночью спать на продавленном диване, днем тоже спать, только наяву, с широко открытыми глазами, которые не фокусируются на увиденном. Да, долго Лаврова это устраивало, а сейчас вот почему-то перестало. Последнее время ему было тесно в будке. Пользуясь весенним теплом, он практически все время проводил на улице, дыша полной грудью, закидывая голову, чтобы полюбоваться на бескрайнюю синь неба. Он как будто заново видел, узнавал, ощущал и небо, и голые ветки деревьев, и остатки грязного снега, съежившегося в тени, и крики птиц, и солнечных зайчиков, то и дело выскакивающих из зеркал проезжающих машин и по-хозяйски располагающихся на окнах будки."

"И звуки сейчас звучали как-то по-новому, и запахи Лавров ощущал острее, и краски вокруг были ярче, и струны души были настроены как-то по-другому, совсем не так, как еще месяц назад.