Янтарный след

Народ до сих пор толпился между домами, и даже засыпая, Снефрид слышала из оконца гул непонятной речи.

Прошлую ночь она провела на Дневном острове. Позапрошлую – в корабельном стане. Шаг за шагом она уходила все дальше от своего и понятного, и вот теперь она – во владениях эйстов, совершенно чужого ей народа. И речь их, и облик сильно отличались от привычного ей, и Снефрид засыпала с прочным ощущением, что попала в иной мир…

Такое же ощущение было у нее, когда она сошла с корабля на Дневном острове, но через несколько дней оно прошло и Дневной остров стал казаться обыкновенной землей, разве что плоской. Таков иной мир – если идти за ним, он будет отступать, расступаться, пропускать все дальше… или заманивать? А когда опомнишься, оглянешься – путь назад, к знакомому, уже исчезнет, как след на морских волнах.

…Я сидела на простом поваленном дереве на краю поляны, но Хедин, когда меня увидел, был так поражен, что этот ствол показался ему золотым троном. В тот раз мне приходилось быть красивой, и я была красивой: платье всех оттенков свежей зелени, ожерелье из цветов и ягод земляники, ландыши в золотых волосах. Когда я сидела, волосы доставали до самой земли и окутывали меня блестящим плащом. Только с цветом глаз я ничего не смогла поделать – они оставались черными, как беззвездная ночь, как бездны Хель. Я назвалась именем Гёндуль – той, что первой из валькирий бросила меня и ушла к Одину. Это была моя маленькая месть, хотя я понимала: в этом деле Один прикрылся мной и не позволит мне избежать осуждения. Ведь иначе оно пало бы на того, кому был нужен этот раздор конунгов-побратимов, – на него самого, а этого он не допустит.

Разговорить Хедина не составило труда – такие люди всегда охочи до разговоров о собственных подвигах. Чем больше он говорил, тем больше горячился. У меня в руках был рог с пивом – я кое-что над ним нашептала. Хедин охотно у меня его принял, а когда выпил – забыл о том, что уже состязался с Хёгни и убедился, что они во всем друг другу равны. Честность и верность покинули его, а взамен пришли похоть, безумье и беспокойство, которые он принимал за храбрость, – последнее из трех духовных сокровищ, что старше даже асов и ванов.

– Может, ты и не уступаешь Хёгни в отваге и силе, – говорила я, будто сомневалась в этом, – но есть кое-что, в чем он без сомненья тебя превосходит, и об этом знают все на свете!

– Что же это такое? – нахмурился он.