Соотношение сил

«Нельзя, нельзя, – повторяла она про себя, стоя на задней площадке трамвая, глядя на далемский пейзаж в нежном предзакатном свете, – в детстве я помалкивала, притворялась, хитрила. Чувствовала: родители и братья не поймут, поднимут на смех. Мы с ними разные, они другие, чужие. Когда поступила в университет и вышла замуж, оказалась среди своих. Герману, Вернеру и Марте с удовольствием выбалтывала все, и они всегда понимали. Первый раз меня замкнуло после потери ребенка. Я скрыла от Германа, что не могу иметь детей. С Мартой, наверное, поделилась бы своей бедой, но к тому времени она уже погибла. С Германом мы не говорим о детях. С тридцать третьего стараемся не говорить о политике, обходим имена бывших коллег-евреев. Герман ужасный трус, а я жалею его, маленького, не хочу, чтобы он пугался и нервничал. Сколько запретных тем прибавилось? Секретность проекта. Ни слова Вернеру о работе в институте. Я давала подписку. О моей тайной работе ни слова никому. Не поймут, поднимут на смех, украдут. Да, украдут, как украли открытие Мейтнер. Ну что ж, детский опыт не пропал даром. Помалкивать, притворяться и хитрить я умею».

Эмма выскочила из трамвая, легким быстрым шагом направилась к дому Вернера. На этот раз без покупок. С покупками отлично справлялась полька.

Открыв калитку, она заметила, что на розовых кустах уже появились крошечные алые бутончики. Присела на корточки, разглядела их, понюхала, но никакого аромата не почувствовала. Позади что-то зашуршало, голос Агнешки произнес:

– Слишком маленькие, чтобы пахнуть. Добрый вечер, госпожа.

Эмма поднялась, одернула юбку.

– Господин Хоутерманс вернулся со службы, и они отправились гулять в парк, – сообщила полька.

– Вот и хорошо, прогулки полезны для здоровья, – Эмма широко, радостно улыбнулась. – Погода чудесная, ваши розы дивно оживили ланшафт.

– Благодарю, госпожа.

«И что это я с ней разболталась? – Эмма поправила прическу перед зеркалом в прихожей. – Ваши розы… Разве здесь есть что-то ее?»

Поднявшись в лабораторию, она бегло проглядела последние записи Вернера, подошла к прибору и поняла, что старик все-таки начал опыты с рубином. Без нее. Это неприятно кольнуло. Но еще неприятней кольнул вид пустого лотка для писем.

«Нет, заметить он не мог… Ну, все, все, надо просто успокоиться и забыть».

Она достала пудреницу, чуть не выронила ее, но поймала на лету, раскрыла, увидела в зеркальце, что лицо пылает, как при высокой температуре. Даже белки глаз налились розовым.