Соотношение сил

Портрет Сталина, возвышающийся над полем с трупами красноармейцев, особенно сильно впечатлил зрителей. Эдда, жена Чиано, дочь Муссолини, охнула, прижала ладони к щекам, а после просмотра решительно заявила:

– Джованни, у вас получился готовый фильм! Надо написать закадровый текст и показывать во всех кинотеатрах Италии. Это красноречивей любых газетных репортажей. Вы должны отправиться во Францию и снять кульминацию великих событий.

– Дорогая, но Джованни вовсе не военный оператор, – возразил Чиано, – сейчас его некому заменить в пресс-центре.

– Он лучший военный оператор в Италии, – отрезала Эдда, – я постоянно смотрю хронику и знаю, что говорю. Заниматься пустой болтовней в пресс-центре может кто угодно, а вот так снимать войну – только он один.

Чиано еще немного поспорил с женой, но, конечно, она победила. В их союзе она была главной и всегда побеждала.

Ося поблагодарил Эдду, а также свою верную «Аймо» и портрет товарища Сталина.

На следующий день он обедал с падре Антонио в маленькой пиццерии неподалеку от площади Святого Петра. Они давно не виделись. Падре больше не ездил в Москву, теперь он служил в папском секретариате, возглавлял отдел связей с католическим духовенством на оккупированных территориях.

Старый епископ сотрудничал с британской разведкой уже лет двадцать, но платным агентом не был. Он помогал Осе поддерживать связь с Москвой с тридцать седьмого. Сначала просто выполнил небольшую просьбу – принял и передал информацию от советского разведчика-нелегала. Разведчика отозвали в Москву и сразу арестовали. Его жена осталась в Швейцарии, она была на последнем месяце беременности и собиралась приехать после родов. Благодаря падре удалось сообщить ей, что муж в тюрьме, если она вернется, тоже будет арестована. Ося переправил ее с ребенком в Британию, потом они уехали в Америку. Без падре спасти эти две жизни было бы невозможно, так же как и жизнь Габи. Ося не знал, сколько всего спасенных на счету старого епископа, да и сам падре вряд ли мог назвать точную цифру.

Информацию в Москву он передавал из личной симпатии к Осе и к доктору Штерну. Единственной точкой опоры епископ считал добрую волю и здравый смысл каждого отдельного человека, независимо от вероисповедания и национальности. Официальным правительственным структурам не доверял, политиков называл «закваской фарисейской». Атмосфера итальянского посольства угнетала его. Он признался Осе:

– Честно говоря, я рад, что больше не надо летать в Москву.