Соотношение сил

– Большевизм не просто истребляет людей, он растлевает души, – продолжал ораторствовать Хоутерманс.

Слово «большевизм» успокоило Эмму.

Хотерманс заметил ее первым, прикрыл глаза ладонью, шутовски изображая, как ослеплен ее красотой.

– Прекрасная Эмма, весна вам к лицу!

– Привет, дорогуша. – Вернер подставил щеку для поцелуя.

На столике стояла бутылка вина, вазочки с орехами и сухим печеньем. Хоутерманс хотел вскочить, но выбраться из глубокой брезентовой люльки оказалось не так просто, он запутался в своих длинных ногах, едва не свалился вместе с шезлонгом, ухватился за край столика и опрокинул бы его, но Эмма вовремя придержала одной рукой столик, другой – бутылку.

– Не суетитесь, Фриц, могу и постоять.

– Нет уж, красавица, я, слава богу, еще не инвалид. – Он распутал ноги, вылез из люльки, сложив ладони рупором, крикнул: – Агнешка! Принесите, пожалуйста, третий бокал и захватите мои сигареты!

– Ну, что, дорогуша, устала? – спросил Вернер.

– Да, немного. – Эмма аккуратно расправила плащ, опустилась в шезлонг. – А ваш Физзль сегодня хорошо выглядит, бодр и весел.

– Манфред фон Арденне взял его в свою команду, – объяснил Вернер, – и виллу вернули.

Хоутерманс просвистел какой-то залихватский мотивчик и ловко отбил чечетку:

– Меня выпустили из тюрьмы, мне вернули собственность, я получил работу.

– Поздравляю, вы это заслужили, Фриц. И с верной оценкой большевизма тоже поздравляю.

– Он все преувеличивает, я устал от этих ужасов, – проворчал старик.

– Но там действительно ужас! Мне надо выговориться! А он больше слушать не хочет, – пожаловался Хоутерманс.

– Выговаривайтесь, Фриц, я послушаю. – Эмма скинула туфли, взяла из вазочки печенье.

Агнешка принесла бокал, сигареты и раскладной деревянный стул. Хоутерманс сел, с жадностью закурил.

– Вот, я начал рассказывать, а он не дал мне договорить. В ожидании ареста некоторые кончали с собой. Один аспирант во время обыска в лаборатории выпил серную кислоту, потом выпрыгнул из окна с третьего этажа. Выжил. Его арестовали и расстреляли. Со мной в камере сидел Шубин, талантливый теоретик, двадцать девять лет. Ничего не подписывал, имен не называл, держался. Жена его была на сносях. Когда родила, они повезли Шубина в роддом, показали ему новорожденного сына и жену. После этого он все подписал. По его показаниям арестовали десять человек.

– Ужас. – Эмма вздохнула.

– Гестапо не лучше, – тихо заметил Вернер.