Мурка (СИ)

На ее предназначение намекали две спирали накаливания. Я не смог побороть любопытство, захотел рассмотреть штуковину поближе.

— Если хочешь, можешь поджарить тост, — увидев мой интерес, прокомментировала тетя Глаша.

Это тостер, оказывается, ну ничего себе — в жизни бы не додумался! Внешне такой тостер, скорее, напоминал орудие пыток из какого-нибудь тюремного музея. Ясно, понятно.

Дополняли весь кухонный колорит заплывшие жиром стены, на поверхности которых встречались правильной формы прямоугольные «плеши». Я догадался, что там некогда висели рамки с фотографиями или картинами, по какой-то причине теперь снятые.

Ощущение внутри меня было такое, какое, наверное, бывает у исследователей или у детей, только открывающих для себя мир. Все новое, прежде невиданное, и это ощущение определенно поддерживало состояние этакой эйфории. Мне было интересно абсолютно все.

— Держи, Гришка, вчера похлебку сварила.

Передо мной на столе появилась глубокая тарелка с мутноватым варевом. Над тарелкой струился пар, пахло курицей. Но из куриного мяса в похлебке была лишь плавающая требуха. Выглядело не слишком аппетитно, но делать нечего, у меня уже сводило желудок. Только сейчас я понял, что жуть как хочу есть. Зачерпнув из тарелки с помощью толстобокой деревянной ложки, я нашел, что похлебка вполне себе сносная. Учитывая условия, в которых проживала эта парочка, племянник и тетка, ожидать наваристых борщей-щей не имело смысла.

Тетушка присела напротив меня за стол. Облокотилась о столешницу, сложила подбородок на ладони и уставилась на меня печальным, но любящим взглядом.

— Дурак ты, Гриш, ой дурак, — вздохнула женщина. — Весь в отца.

Я пожал плечами, продолжая уплетать похлебку за обе щеки. Отца я тоже не помнил, как бы память ни напрягал. У меня вообще было такое ощущение, что воспоминания из памяти прежнего Гришки доставались мне крайне выборочно. Исключительно для более или менее сносного поддержания функционирования нового Нафани. Оперативка, чтобы я не тыкался слепым котенком в новой реальности. Котенком я себя действительно ощущал, разве что с открывшимися глазками.

— Отец тоже дурак, значит, теть Глаш? — осведомился я.

— А, отец, ну его, — тетушка махнула рукой, давая понять, что не готова об этом говорить. — Рассказывай, что случилось?

— Вроде все хорошо, не? — я сощурил глаз со здоровой стороны.

— Брешешь же, все хорошо у него, — тяжело вздохнула она.