Выпускной. В плену боли (СИ)

— Ожидание того стоило. Давай, садись на колени…

— Да, да, конечно… Только волосы распущу…

Она красиво поднимает руки вверх, заставляя засмотреться на ее грудь третьего размера... Она прижимается к стене, стучит зачем - то три раза...

А потом вдруг вспыхивает свет, а меня толкают на Скворцову. Она крепко меня обнимает, не отпускает… Выше меня, она не дает мне даже вздохнуть, прижав к своей шикарной груди…

— Давай быстрее, — пыхтит она, а я не понимаю, о чем речь, когда вдруг задний проход взрывается такой болью, что дыхание перехватывает и из горла вырывается крик…

— Ну все, теперь ты и правда Петушок… Как долго я ждал этого… Теперь будешь знать, как фотографировать трусы наших девок и посылать их родителям.

Кассету с этой видеозаписью я пошлю твоей матери, всем твоим родственникам, долбанный извращенец. Никакого тебе медицинского, никакой учебы, завтра весь город будет знать, как тебя проткнули шваброй.

- Давай, я не могу, его больше держать.

..

Под мой крик меня раздевают до гола, а та, кого я так любил все школьные годы снимает это на камеру с разных ракурсов, пока ублюдок Андронов насилует меня в задницу. Я чувствую, как медленно стекает по ногам кровь, как она расползается под коленками, заставляя по ним скользить…

Они бросают меня прямо там. Не оставляют даже одежды… Я зову на помощь, снова и снова зову на помощь… Но темнота поглощает, а сил становится все меньше… Меня находит охранник, вызывает родителей… Я прошу отвезти меня в скорую, но мать не дает…

— Не хватало еще позориться! .

Вставай! Чего лежишь убогий! Даже постоять за себя не смог! — она бросает мне одежду, в которую с трудом одеваюсь… Иду тоже с трудом, почти ползу до нашей старенькой шестерки. Мать отвозит меня домой. Требует рассказать все как было. Я надеюсь, что она успокоит, впервые пожалеет, но она вдруг берет ремень и бьет меня со всей дури.

— Ах ты безбожный грешный! Это тебе за рукоблудие кара настигла! Ты меня опозорил! Унизил! Ты осквернил наш дом своей грязью… — она толкает меня к алтарю с иконами.

– Молись! Молись и проси прощения за свои грехи… Молись, ублюдок!

Она уходит, а я всю ночь стою на коленях, шепчу одно и тоже отче наш, а своей голове трахаю Андронова и Скворцову, приказываю им, распоряжаюсь их дырками. И так мне нравится думать об этом, что боль утихает, а на ее место приходит чертово наслаждение.