Вечный шах

Взяв чашку, Анатолий Иванович заглянул ей в глаза:

– Не поняли?

– Честно говоря, не совсем.

– Это как на войне. Ты солдат, иди убей врага. Я шел, но помнил, что я не только солдат, но и человек, и убиваю не просто врага, но человека.

«Господи, неужели он такой старый», – удивилась Ирина.

– Я человек, он человек, просто некие силы, которым нельзя сопротивляться, распорядились так, что либо он убьет меня, либо я его. Наше дело правое, а он воюет черт знает за что, но тем не менее он человек, и я не знаю, что заставило его оказаться во вражеском окопе. Точно так же и в суде. Вы судья, он подсудимый, так распорядилась жизнь, что вы решаете его судьбу, он последняя мразь на свете, все так, но помните, что вы не больше человека, а он не меньше. Вот и весь секрет.

– Спасибо, Анатолий Иванович."

"– Да не за что, пользуйтесь, пока я жив. Признаюсь, мне было жаль Кольцова, но я расценил это как обычное сочувствие к подсудимому.

– А вы им сочувствуете?

– Конечно. Всем без исключения.

– Даже маньякам?

– Конечно. Им даже больше остальных. Вы можете себе представить, какой ад у них в душе творится?

Ирина покачала головой.

– Вот и я не могу. Но стараюсь помнить, что он не сам пригласил этот ад в свое сердце. А у вас что интересненького?

– Да в общем ничего особенного.

– А вид усталый.

– Последняя свидетельница попалась тяжеловатая.

– Запиралась?

– Да нет, просто грустно. Взрослый человек не сумел поддержать ребенка в трудный момент, и вырос психопат, искалеченная душа.

Дубов вздохнул:

– Так это обо всех преступниках можно сказать. Мы себя успокаиваем: социальное явление, порождение капиталистического строя, прогрессивные умы, кому очевидно, что это не так, грешат на наследственность, а я думаю, преступник – это тот, кого вовремя не удержали на краю. Если хотите, Ирина Андреевна, большая наша слабость в том, что мы очень многое перекладываем на плечи социального устройства, надеемся, что вот наступит коммунизм, и ого-го заживем… Забываем, что строй-то, может, и изменится, а сами мы останемся как были.

– Бытие определяет сознание, – улыбнулась Ирина.

– Ну так наше бытие – это семья да друзья, и за их счастье надо в первую очередь бороться не с системой, а с самим собой. Вот я в этот раз недоработал, недожал, кто виноват? Родимые пятна капитализма? Нет, я и только я, собственной персоной.

– Подождите еще себя ругать. Такая мощная доказательная база сработает при любом строе – хоть при первобытно-общинном, хоть при феодализме.