Вечный шах

– Что ж, поскольку я сам просил вас разобраться и не оговаривал полную конфиденциальность, то сердиться на вас у меня нет оснований, – вздохнул Анатолий Иванович, – давайте сразу перейдем к сути.

– Суть в том, что непонятен принцип, по которому Кольцов одни тела выдавал, а другие нет, – азартно перебила Гортензия Андреевна, – и как только я его пойму, то совершенно успокоюсь.

Дубов кивнул:

– Вы правы, меня это тоже смущало, как, собственно, и Ирину Андреевну, которая в первую очередь обратила внимание на это обстоятельство. Мы, конечно, замазали эту дыру штукатуркой банальных объяснений, но, как видно, дырой она от этого быть не перестала. В свою защиту хочу сказать, что в ходе процесса я уделил этому аспекту самое пристальное внимание.

– Почему? Были какие-то сомнения в виновности подсудимого? – Гортензия Андреевна хищно подалась вперед.

– Абсолютно нет. Меня волновало другое. В первую очередь мы должны соблюдать интересы правосудия, но нужно было подумать и о несчастных родственниках погибших девушек. Наверное, сознание, что убийца должным образом наказан, приносит какое-то облегчение, но, с другой стороны, расстрелять-то его можно только один раз. Гораздо большее утешение, если тут вообще можно говорить о каком-то утешении, принесла бы этим людям возможность похоронить своих близких, поставить им памятник, ухаживать за могилкой… Действия бесхитростные и простые, но они реально помогают пережить утрату. В конце концов, обнаружение тел прекратило бы этот ад безнадежного ожидания, в котором живут родители жертв Кольцова. Это понимал, между прочим, не только я, но и гособвинитель, и даже тонко намекал, что если Кольцов покажет, где спрятал тела, то можно подумать о том, чтобы сохранить ему жизнь. И я даже был готов пойти на это.

Гортензия Андреевна неодобрительно поджала губы:

– Правда? А вы не думали, что после такого приговора толпа просто разорвет маньяка?

– Я принимал это во внимание. Вообще обстановка в зале была очень тяжелая. Люди сидели все в слезах, падали в обморок, но страшнее всего было видеть родных девочек, чьи тела Кольцов не выдал. Они плакали, то угрожали, то падали перед ним на колени, всякое было. Я видел, что Кольцову самому невыносимо на них смотреть, однажды его даже вырвало, он еле успел попросить у конвоя корзину для бумаг.