Твое сердце будет разбито

Барс вдруг небрежно положил наши рюкзаки на траву — и почему парни порою такие беспечные? То вещи кидают на землю, то на ступеньках сидят? А еще каких-нибудь жуков голыми руками взять могут…

Сев на качели рядом, Барс тоже принялся раскачиваться. Ура, не выдержал! Понял, как это круто — качаться.

— Что, тебе тоже пять? — со смехом спросила я, сгибая и разгибая ноги.

— Глупость заразна, — ответил он наглым тоном.

— Сам тупой, — обиделась я. — Просто признайся, что ты душный! И не умеешь радоваться жизни!

— Посмотрим, — хмыкнул он, продолжая раскачиваться.

Сначала я не обращала на это внимание, однако, когда взглянула в его сторону, чуть не подавилась Барса так сильно раскачался, что подлетал почти параллельно земле.

У меня сердце ухнуло в пятки. Он что, с ума сошел?! Если сорвется, то улетит в пропасть!

Я остановилась, затормозив ногами о землю.

— Перестань! — закричала я, видя, что Барс продолжает раскачиваться. — Хватит, пожалуйста!

Он сделал солнышко. Один раз, второй, третий…

— Не надо! Ты уже упадешь! Дима! — испуганно закричала я.

Я снова назвала его по имени. Второй раз за день.

И это подействовало. Он перестал раскачиваться. Замедлился. Остановился. Повернулся ко мне.

Я бросилась к нему, вне себя от злости, которая сменила чувство страха. И ударила его по плечу.

— Ты с ума сошел?! — закричала я. — Так нельзя делать! Ты мог пострадать! Упасть в пропасть! Боже, Дима, ты сумасшедший! Никогда так не делай!

— Какая тебе разница? — спросил он.

— Что? — опешила я. — Какая разница? Я беспокоюсь о тебе, Дуболомина несчастная! Не хочу, чтобы ты пострадал!

На глазах появились слезы — в них будто стекло попало.

Я ударила Барса еще раз и еще, а он вдруг встал, поймал мою руку и обнял за плечи, сцепив руки за моей спиной в замок. Я моментально затихла, прижимаясь щекой к его груди.

— Ты идиот, — прошептала я, и мои руки сами собой сомкнулись на его поясе. — Такой идиот, не могу.

Я ждала, что Барс скажет мне что-нибудь, хотя бы одно слово, но он молчал, все так же обнимая меня. И в это мгновение он казался таким уязвимым, вовсе не крутым парнем, а одиноким подростком, что в груди что-то оборвалось.

Может быть, за маской самоуверенного типа, который ничего не боится, кроится другой человек? Одинокий, никому не нужный, не знающий, что такое любовь?

Я ощущала это так хорошо, как могла ощущать свое собственное одиночество. Но у меня была мама, и бабушка, и кот, и друзья — пусть в другом городе.