Сломанное сердце

Только дома, на родной кухне, я наконец хоть немного расслабляюсь. И все равно то и дело подхожу к окну, оглядываю двор. Но там ни одной чужой машины."

"Игорь устраивается в гостиной. Точнее, ползает там под столом, подсоединяет к компьютеру свой диск. Затем с довольным возгласом: «О! Слава богу! Всё открылось!» приступает к своей работе.

Я приношу ему плед и подушку.

– Ты извини, – говорю, – но я пошла спать. У меня был тяжелый день, завтра тоже не легче. Ты здесь работай. Захочешь чай или поесть – не стесняйся.

Захочешь отдохнуть – вот диван.

– Угу, спасибо, – благодарит Игорь. – Спокойной ночи!

Я ухожу в спальню, падаю без сил в кровать и, на удивление, моментально засыпаю.

Утром меня будит Васильев. Договариваемся с ним о встрече – через час у него. Я подскакиваю, бегу в ванную. Затем в темпе одеваюсь-собираюсь. И, конечно же, подхожу к окну. Гелендвагена нигде нет. Я выдыхаю…

Игорь просыпается только к завтраку и выглядит так, словно он всю ночь жестоко пьянствовал. Лохматый, помятый, под глазами круги.

– Спать хочу – умираю, – сообщает он, жуя бутерброд. – Лег, наверное, час назад. Но зато отчет доделал!

Я киваю, мол, поздравляю, молодец. Но мыслями я уже не здесь.

– Подвезти тебя до работы? – спрашивает Игорь.

– Да необязательно. Я могу и на такси. И мне сейчас нужно не в офис.

– Зачем такси? Довезу куда скажешь. Буду только рад. Ты так меня выручила с этим отчетом! Не знаю, как тебя благодарить…

– Ты меня тоже вчера выручил, так что… – пожимаю я плечами, допивая чай.

– Но надо поторопиться.

Буквально через десять минут мы с Игорем выходим из подъезда. И я вдруг спотыкаюсь, потому что прямо за дверью вижу Артёма Шаламова. Очевидно, он уже какое-то время стоит здесь, ждёт, когда кто-нибудь зайдет или выйдет. И, наверное, приличное время – потому что явно замерз. Нос красный, губы синие.

Несколько секунд мы, оторопев от неожиданности, молча смотрим друг на друга. Потом он переводит взгляд на Игоря. И как же меняется его лицо! Оно искажается буквально на глазах.

А его взгляд! Сначала он недоуменно-ошарашенный, а затем в нем так явственно проступает горечь и боль, такая острая, такая кричащая, что чувствую, как у меня самой сердце болезненно сжимается.

Шаламов, глядя на нас, пятится, потом разворачивается и идёт прочь. Совсем не той своей кошачьей плавной поступью. А какой-то тяжелой неровной походкой.

Хочу остановить его. Позвать. Сказать, что всё не так, как он подумал.