Семья для нефтяного магната

Нет, даже если я очень постараюсь добить таблицу сегодня, то завтра от монитора меня будет просто тошнить. Нужно сворачиваться.

Минут десять собираюсь с духом, чтобы снова зайти к Тихомирову в кабинет и призвать к адекватности. Да, я не ответила восторгом на его букет. Считаю, что мои причины более чем обоснованы. И если он по какой-то причине решил, что я стану очередной победой в его коллекции, к тому же таким пошлым, нахрапным способом, то мне лучше поискать другую работу. А сливать на себя плохое настроение я больше никому не позволю. Не для того из дома убегала.

Стучу в кабинет. Получив разрешение, распахиваю дверь и замираю на пороге от терпкого запаха карамельного алкоголя. Виски?

Мою мысль подтверждают бутылка и стакан, стоящие перед Тихомировым на столе.

Пьяный мужчина очень опасен — это аксиома, поэтому дальше я не прохожу, замирая в дверном проёме.

— Константин Петрович, — говорю твёрдо. — Мой рабочий день закончен полтора часа назад. Если таблицу так важно закончить к завтрашнему дню, то я приду пораньше. А сейчас, разрешите мне, пожалуйста, пойти домой.

Тихомиров поднимается из своего кресла, не сводя с меня мрачного, пробирающего до дрожи взгляда. Молча. Одним движением срывает с себя галстук, который и так болтался на честном слове, и отходит к окну.

— Пройди, Назима, — говорит тяжело и закрывает окно. — Я хочу с тобой поговорить.

Делаю несколько осторожных шагов вперёд и останавливаюсь в начале стола.

— Я вас слушаю…

Ухмыляясь, достаточно уверенным шагом для выпитых трети бутылки заходит за мою спину и захлопывает дверь.

Я сжимаюсь от этого звука. Слишком много в моей жизни было таких моментов. Я давно научилась узнавать музыку мужской злой истерики и агрессии, потери контроля над собой и действия алкоголя, когда сознание чуточку смещается, позволяя творить разное. Сейчас в кабинете звучит именно эта музыка. Неявно. Как аккомпанемент.

Тихомиров подходит ко мне справа почти вплотную и, делая глубокий вдох, проводит носом по волосам.

— Назима… — говорит так хрипло, с плохо скрываемой похотью, что у меня темнеет перед глазами.

Он же не тронет?

— Не нужно так делать, — говорю, отступая на шаг в сторону. — У вас, кажется, был ко мне разговор.

— Да… — ухмыляется он, но в сторону не отходит. — Как тебя называла мама? — вдруг задаёт совсем неожиданный вопрос.

— Я могу не отвечать…

— Нет, — прерывает, не давая мне даже договорить.