Пушкарь (сборник)

Не знаю, кто больше уставал от скачки, лошади или я. На станции я просто упал на кровать, отказавшись от ужина. Задница болела от жесткого седла, ноги натерло, внутренности отбиты. Утешало, что почти половину пути мы преодолели.

Бешеная скачка продолжалась еще три дня. К ночи, на исходе пятых суток мы подъехали к Москве, гонец сразу направился к Кремлю. По предъявлении бумаги с сургучной печатью нас везде пропускали беспрепятственно. Остановились лишь перед дверью покоев патриарха. Слуги смели с меня дорожную пыль, она покрывала всю мою одежду – даже ее цвет угадывался с трудом, – волосы, лицо. Но времени на баню и смену одежды не было.

Меня провели в опочивальню патриарха. В углу светилась лампадка у образов, я перекрестился и подошел к ложу. Патриарх был без сознания, хрипло дышал. Лицо было перекошено, левая щека при дыхании парусила. Диагноз был ясен – старца разбил паралич, плен и повышенное давление плюс постоянные нервные нагрузки дали о себе знать. Я вышел в коридор, вместе со мной вышли находившиеся у постели служители церкви. На их вопрос четко ответил, что помочь не могу, жить ему осталось день-два, не более. Старцы горестно покачали головами и начали креститься. Один обернулся, служка передал ему небольшой кожаный мешочек, который он вручил мне:

– Помолись о душе патриарха Филарета, держи язык за зубами, если не хочешь потерять голову.

Я перекрестился и, поклонившись, вышел из дворца. Как врач, я понимал, что дни или даже часы его сочтены. Да, он не поддержал меня в моих начинаниях в аптекарской школе, но я осознавал, что этот человек много сделал для Руси‚ и с его смертью еще неизвестно, куда повернет страну Михаил Федорович – небогатый умом, нерешительный, не имеющий большой поддержки среди дворянства. Из истории я помнил, что править нынешнему царю еще четырнадцать лет, и будут Русь сотрясать разные катаклизмы вроде соляных бунтов‚ однако род Романовых не прервется, после смерти Михаила Федоровича на трон будет помазан сын его Алексей.

Никем не остановленный, я шел по ночному городу, уставший, голодный, пропыленный, с горечью в душе от увиденного мной умирающего патриарха. Вот и мой переулок, мой дом. Я не стал стучать, окликнул сторожа, мне открыли калитку и дверь в доме. Разделся в коридоре, чтобы не выпачкать своей одеждой постель, умылся из тазика, повелел с утра топить баню. Анастасия не спала.