Дева в саду

– Ты будешь хорошей женой – для меня. Тебе все время нужно что-то делать. Мне тоже. Мы похожи. У нас все сладится. Я же не из тех священников, кто пропах ладаном и даже думает на латыни?

Он прикрыл рукой ее руку, лежащую на колене. Ударило желание.

– Я хочу, хочу, – сказал Дэниел обычным голосом, не разжимая зубов.

– Я тоже, – не таясь, ответила она.

– Нам некуда пойти.

– Некуда. Но мы можем остаться здесь. Снять номер в гостинице, позвонить домой, что-то соврать. Все так делают. Постоянно. Это должно быть просто.

Он задумался и как-то помрачнел:

– Тебе было бы просто?

– Нет. Я врать не умею. Я бы потом все время дергалась.

– Вот именно. – Он сжал ей руку так, что хрустнули кости. – Но выход должен быть. Должен. Люди ведь что-то изобретают…

– О, таких людей меньше, чем ты думаешь.

Он резко рассмеялся:

– При моей-то профессии я знаю, сколько их. И сколько таких среди наших. Ужасно много, скажу я тебе. Ужасно, сколько людей постоянно попадают в ситуации, когда просто невозможно не… Я, наверно, просто неумен. Или нерасторопен… Но что же нам делать?

– Не знаю.

Они потом еще много ходили и, так ничего и не решив, вернулись в Блесфорд на автобусах и поездах. На блесфордской автобусной станции он сказал:

– Лучшее, что могу предложить, – растворимый кофе у меня в комнате.

– Я и этого предложить не могу.

В доме викария было темно и пусто.

– Все ушли, – сказала она.

– Похоже на то.

В темноте поднялись к Дэниелу в комнату. Заперлись. Прислушались.

– Где Фелисити? – спросила она."

"– Не знаю.

– Закрой занавески.

Он закрыл занавески, зажег камин и угольно-алую лампу у кровати. Обернулся к Стефани:

– Что же теперь?

Она не знала.

Они не решались лечь вместе – не из примитивного страха неудачи, а из тихой, коварной, глубоко залегающей боязни неловкости. Что, если грянет в дверь кто-то из обитателей викариева гнезда? Что, если заявятся прихожане с вопросами веры? Дэниел опасался древних пружин своей кровати и легкого запаха плесени, что раньше его не беспокоил. Стефани страшилась его моральных принципов. Грех – а для Дэниела это грех, полагала она, – сложная вещь. Лечь с ней для него наверняка запретно, но он был твердо намерен запрет нарушить, и это жарко волновало ее. Все сразу сделалось важней и серьезней, чем, бывало, ее кембриджские постельные случаи. Хотя… Стефани вдруг поняла, что сама сводила переживания очередного любовника до повседневного, свойского уровня, на котором предпочитала существовать.