Пять экспонатов из музея уголовного розыска

Жулик играл наверняка. Он прекрасно понимал, что я зачарован и именем поэта, и этой вещью, которая, возможно, принадлежала ему. Куда я денусь! Я был опутан прошлым по рукам и ногам. «Милый друг! от преступленья, от сердечных новых ран, от измены, от забвенья сохранит мой талисман…»

Кто знает, может быть, я сейчас держал в руках перстень, который был на пальце Пушкина, когда поэт писал «Моцарта и Сальери», «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», перстень, который вместе с гением, сделавшим его своим талисманом, вошел в историю мировой литературы. Из таинственной зеленой глубины камня всплывало прошлое. Оно превращалось то в строчки пушкинских стихов, то в сцены последних часов его жизни, то в шумящие листвой деревья Михайловского. Зелёный камень помнил прошлое. Оно в нем запечатлелось навеки.

- Хорошо, - сказал я и положил перстень на стол, - допустим, мы решили приобрести у вас этот перстень за двадцать тысяч…

- За тридцать, - поправил он.

- Пусть за тридцать. Могу с вами согласиться, что перстень-талисман поэта стоит этих денег. Но…

- Что же вас смущает? - участливо спросил он.

- Чем вы можете удостоверить, что это интальо - перстень-талисман Александра Сергеевича Пушкина?

- Честное слово дворянина вас устроит?

- А честное слово гражданина-труженика Российской республики, который только из-за болезни не участвовал в штурме Зимнего?

- Мне нужны доказательства.

- Ну что ж, тридцать тысяч стоят того.

- Собственноручная записка Пушкина, запечатанная этим перстнем вас устроит?

- Безусловно, ежели, понятно, эксперт подтвердит подлинность этой записки. Согласны?

- А почему бы и нет?

- Тогда оставьте мне записку и перстень. Послезавтра я дам вам окончательный ответ. Тогда же сможете получить деньги.

- Тридцать тысяч золотом?

- Тридцать тысяч золотом.

- Как ни странно, но вы производите впечатление порядочного человека, - сказал он. - Наверное, я даже был бы способен поверить вам на слово. При определенных гарантиях, понятно…

Несмотря на комплимент, перстень он отдать отказался, но записку оставил. Чувствовалось, что автографами Пушкина он особо не дорожит: дескать, бумага - она и есть бумага, кто бы на ней ни писал: писарь, поэт или чиновник. В записке было всего несколько слов, написанных по-французски нервным и торопливым почерком: «Partie remise je vous previen-drai». Почерк в записке мне показался очень похожим на почерк Пушкина, но специалистом в этой области я, конечно, не был.