Командир штрафной роты

Может, и была надежда разжиться харчами, патронами, но местные все подчистую сгребли. А хоронить погибших и речи не было. Их, бедолаг, человек двести, а может, и триста лежали. Целый ров копать. Похороним. Не дадут немцу долго наступать. Когда миновали последний грузовик, с выбитым задним мостом и сгоревшим кузовом, Илюшин свернул самокрутку и, зло вращая глазами, сказал:

— Бить их, сволочей, надо!

Я промолчал. Болела изодранная колючками спина, которую я свез еще под обрывом.

— Че молчишь, Николай?

— А че, мне «ура» кричать? Обдумаем, сделаем засаду. Может, подстережем грузовичок или пару подвод.

— Немцев надо бить обязательно, — гнул свое Илюшин. — И не только из-за мести. Когда к своим выйдем, отчитываться заставят. В уклонении от боя обвинят.

Но в тот день наша ощипанная рота едва не пропала. Зазевались. Рвануло метрах в сорока в стороне. Потом ближе. Короткоствольная с массивным щитом «семидесятипятка» поймала нас в прицел, когда мы, усталые, потерявшие осторожность, переходили лощину. Спасли нас кусты, высокая трава и то, что немцы тоже припоздали. Мы уже приближались к опушке сосняка, когда взорвался первый снаряд.

— Бегом, — кричал Илюшин.

Люди припустились во всю прыть. И носильщики, тащившие Фролика, не отставали. С пятисот метров лупила по нам осколочными снарядами не слишком скорострельная пушка и стучали винтовочные выстрелы. Две трети людей втянулись в лес, когда очередной снаряд ахнул, накрыв бойца. Я на секунду приостановился. На краю сырой дымящейся воронки лежал обрубок, а перебитую скрученную винтовку отбросило мне под ноги.

Застыл на секунду и бросился дальше, подгоняя отставших бойцов. Вломились в лес и долго бежали, слушая, как равномерно, каждые шесть-семь секунд рвутся снаряды. Потом стихло. Через пару километров присели, сворачивая из остатков табака самокрутки. Оживленно и чересчур громко переговаривались. Повезло. Про убитого как-то не вспоминали. Будь артиллеристы порасторопнее, досталось бы нам. Легко ранило еще одного бойца, а терпеливому Фролику, как ножом, располосовало осколком брючину и кожу на бедре. Наш лекарь, Ваня Сочка, с прибаутками перевязал раны обоим пострадавшим.

Фамилию убитого никто вспомнить не мог. Сгинул парень, словно без вести пропал.

— В штабе батальона найдутся бумажки, — не очень уверенно сказал Афанасий.

А через день, как и обещал Илюшин, подстерегли мы немца.

Это случилось после полудня. Двадцать два человека, оставшиеся от некогда образцовой роты, представляли зрелище убогое.