Практикум

А вот что мне совсем не понравилось — торчащая из живота доска. Причем находилась она в моем теле с такой непринужденностью, словно всю жизнь тут и была.

Как нам говорили? «Перемещайтесь только в те места, положение предметов в которых вам известно». Я искренне думал, что в комнате, отведенной под аппарацию, все так и будет. Вот только самой комнаты не было. Как и всего дома.

На их месте лежала груда руин. Имение рухнуло, распластавшись по изумрудной траве, словно по воле десятибалльного землетрясения. Я вытянул левую руку, и руины родового гнезда Кузнецовых стали расступаться, чтобы обнажить самое страшное.

Сознание пыталось потухнуть, чтобы приглушить боль, но невероятным усилием воли я оставался на ногах. Страх, поселившийся в душе, знал итоговый расчет наказания Уварова. Но крохотная надежда все еще догорала остатком свечи. Я цеплялся за нее, как утопающий за соломинку. Может, он жив. Или его и вовсе там не было. А что, если…

И только когда под очередной балкой обнаружилось тело отчима, внутри все рухнуло.

Я бережно поднял его телекинезом, насколько позволяла трясущаяся рука и переложил на землю. Он умер быстро. Не мучался. Спасибо судьбе хотя бы за этого. Балка свалилась прямо на голову. Он даже не понял, что случилось. Не осознал, что умирает из-за своего глупого пасынка. Из-за его ничтожных попыток перехитрить хитреца.

Я не плакал. Слезы сами потекли из глаз, падая на разорванную школьную форму. Еще одна смерть на моих руках. Смерть самого важного человека в моей жизни.

Того, кто пытался сделать из меня мужчину. Ярость, все это время застывшая в жерле моего вулкана, вдруг выплеснулась вместе с силой, сметая все на своем пути. Вздымалась вокруг земля, ударная волна разворотила все прочие дома рядом с нашим, замолкли мгновенно убитые птицы. Я стоял посреди мертвого, выжженного магической энергией руин имения, шепча одни и те же слова. Повторял их вновь и вновь, будто надеясь, что высокородный мерзавец их услышит и даст ответ.

— Почему? Почему ты меня не убил?

Листва шумела за окном, радостно приветствуя совсем уже летнее солнце.

Москва задышала полной грудью. Разгрузились дорожные артерии могучего организма, опустели широкие улицы и проспекты, исчезла толкотня в метро. Уваров любил лето. В такие моменты он считал, что жизнь в столице не лишена своих плюсов.

От созерцания мирной картины за открытым окном его отвлек тихий стук в дверь. Высокородный нехотя повернул голову, разглядывая мрачный кабинет и вздохнул.