Напиши обо мне роман

— Наконец-то ты меня оценила по достоинству, — продолжал глумиться он, не забывая целовать меня время от времени в промежутках между моими попытками спрятаться от него — в нем же.

Постепенно поцелуи становились все дольше. Все глубже. Все горячее.

Роман закинул мои руки себе на шею, а сам уже хозяйничал под футболкой.

Грудь ныла от его легких прикосновений, хотела большего.

Шершавая подушечка большого пальца дразнила то один сосок, то другой. Я выдыхала и всхлипывала ему в губы — уже не от страха, от совсем других чувств.

— Предлагаю срочно потрахаться, — сообщил он мне на ухо, пока его пальцы, оставив игры с сосками, деловито расстегивали мои джинсы. — Пока я еще формально женат. Ты же хотела быть роковой женщиной? Представляешь, как роскошно — я тебя трахаю, и тут меня разводят. Уникально.

Я бы с удовольствием возразила что-нибудь на это безумное предложение. Долбанутый концепт, который мог придумать только он. Но…

Нет, никакого отношения к тому, что я не возражала, его ладонь, нырнувшая в расстегнутые джинсы, не имела.

Просто меня тряхнуло от первого прикосновения между ног — так ярко и остро, словно это уже и был оргазм. Такое ощущение, что мое тело и не чаяло, что его еще когда-нибудь коснется мужчина.

И теперь изумлялось этим нагло-ласковым прикосновениям так сильно, что я и сама не подозревала, насколько умею быть чувствительной.

— Если я с тобой свяжусь, мой психотерапевт меня проклянет… — пробормотала я, помогая Роману стаскивать с меня джинсы.

— Жалко человека, — кивнул он, в одно движение снимая водолазку, и я с мучительным голодным стоном прижалась грудью к горячей коже.

Со мной и вправду творилось что-то странное.

Не то, что в наш первый раз, когда я пробуждалась после долгого воздержания. Что-то иное.

Я давно привыкла, что всякие интересные штуки, которые возбуждали меня в далекой юности, вроде кончика языка, скользящего по изгибам ушной раковины или пальцев, перебирающих позвонки сверху донизу, давно выключились, не работают.

Это нормально — меняться с возрастом. Даже если эти перемены сокращают диапазон удовольствий.

Но сейчас он словно включал эти забытые ощущения заново. Пока не на полную громкость, но…

Может быть, дело было просто в том, что он — единственное, что у меня осталось — от меня самой.

Он мог бы делать все, что захочет — мне бы все равно это нравилось.

Потому что он был последним, кто помнил меня — мной.