Родовое проклятье

Но не узнать этих светло-серых, спокойных глаз на темном от загара лице было невозможно. Анна невольно улыбнулась и сказала, протягивая руку:

– Добрый вечер, Владимир Дмитриевич.

– Здравствуйте, Анна Николаевна. – Владимир поцеловал ей руку, коротко, по-военному поклонился. Формы, впрочем, на Черменском не было, а был довольно добротный серый, в тон глазам, штатский костюм. Мягкую шляпу он держал в руке.

– Рада видеть вас у себя, – вежливо сказала Анна. Висок сильно кольнуло, она невольно поморщилась, и Черменский поспешно сказал:

– Анна Николаевна, я прекрасно понимаю, что время для визитов позднее, а мы с вами не настолько коротко знакомы, чтобы… Позвольте, я буду краток и как можно быстрее избавлю вас от своего общества. Поверьте, что… Просто обратиться мне более не к кому, а поиски мои зашли в тупик, и я не представляю…

Анна слушала эту довольно сбивчивую речь с растущим недоумением. Когда же Черменский смешался окончательно и, проворчав про себя: «Болван…», умолк, она растерянно спросила:

– Что же вам угодно? Я всей душой готова помочь, но объясните наконец внятно…

– Мне угодно узнать от вас нахождение вашей сестры, Софьи Николаевны, – явно обрадовавшись прямо поставленному вопросу, отрапортовал Черменский. И, тут же снова смешавшись под пристальным взглядом Анны, добавил: – Я понимаю, что вы вправе думать… Но, видите ли, мои намерения…

– Ваши – что? – подняла брови Анна. Это была игра: все его намерения она уже поняла и сейчас едва удерживалась от смеха, глядя на смущенное лицо Черменского. Пока он думал, что сказать, Анна громко позвала:

– Даша! Чаю нам и закусок в маленькую гостиную! И – никого не принимать!

– Слушаюсь! – любопытное лицо горничной просунулось в дверь. – А ежели Петр Григорьич изволят?..

– Тем более! Прошу вас, Владимир Дмитриевич.

Они прошли в небольшую комнату с зелеными штофными обоями, расположились за круглым столом, покрытым зеленой же бархатной скатертью; Анна сама зажгла свечи. Горничная принесла чай; Анна, подумав, попросила еще бутылку вина и заставила Черменского выпить бокал («На улице так холодно, не спорьте»). На самом деле она рассчитывала, что после этого ему легче будет говорить. Так и вышло: спустя несколько минут Черменский, поминутно отпивая от второго уже бокала и напрочь забыв об остывающем в чашке чае, говорил не останавливаясь.