Родовое проклятье

А наутро просыпалась со страшной головной болью и понимала, что почти ничего не помнит из вчерашнего вечера, – при том, что пила очень мало или вовсе ничего. Тяжелые мысли о сестрах, о Грешневке, о том, как теперь пойдет их жизнь, не оставляли ее, и веселая музыка, возбужденные, радостные лица, танцы, в которых ее кружили случайные кавалеры, сливались в одну сияющую, слепящую и изрядно надоевшую полосу. Анна уже видела последствия своего поведения: Петр все чаще был резок с ней; замечая ее слезы или даже следы от них, начинал говорить колкости или вовсе уходил из дома. Впрочем, через несколько дней возвращался, просил прощения, уверял, что не тиран и не восточный владыка и все может понять, и дарил такие невероятные бриллианты, что Анна всерьез забеспокоилась: не собирается ли он уйти к другой. Глядя на себя в зеркало, она понимала, что, несмотря на все слезы и волнения, она по-прежнему хороша собой. Анне Грешневой шел двадцать третий год, седые волоски, изредка появляющиеся в ее темно-каштановых волосах, подвергались безжалостному вырыванию, но в зеленоватых, холодных глазах никогда не появлялось улыбки, и Анна знала: именно это старит более всего. Знала – и ничего не могла поделать.

Скрипнула дверь, вбежала горничная.

– Даша, что ты так носишься? – удивленно спросила Анна, поворачиваясь в кресле. – Пожар, что ли, начался?

– Какое там, барыня! – всплеснула горничная руками. – Гости к вам!

– В такой час? – поразилась Анна. – Кто?

– Княжна Александра Лезвицкая.

– Княжна Александра Лезвицкая! – растерянно повторила горничная. – Я уж их предупредила, что у вас и день неприемный, и не вставши еще после вчерашнего, а они говорят, что подождут сколько потребуется. Говорят, что очень важный разговор имеется.

– Господи… Но мы даже не представлены… – пробормотала Анна, машинально протягивая руку за платьем. – Что же это… Может, насчет Кати? Да ведь уже два месяца прошло…

– Не могу знать-с. – Горничная ловко выхватила платье из рук Анны. – Барыня, это ведь не годится, это вечернее, плечи голые, да еще вином, прости господи, пахнет…

– Да-да, ты права, – очнулась Анна. – Неси барежевое. И умываться, да живее, ради бога!

Горничная умчалась; Анна, торопливо взбивая руками волосы, кинулась к зеркалу.

Через полчаса она, умытая, тщательно причесанная, одетая в серое, очень скромное барежевое платье без кружев и украшений, входила в собственную гостиную, дрожа от волнения.