Конго Реквием

Казалось, она не чувствует ожогов.

Поскольку она молчала, Эрван продолжил:

– Я проделал семь тысяч километров, чтобы получить ответы, и у меня нет времени объяснять свои причины.

Она открыла старенький автоклав и отправила туда инструменты, потрескивающие, как жареные бананы. По-прежнему без малейших признаков боли.

– Прислушайся, дружок. Чуешь, что там снаружи? Через несколько минут в диспансере ступить будет негде от раненых. Если ты думаешь, что у меня есть время для всяких древних историй…

– Всего несколько вопросов, сестра, и я исчезну…

Она взяла пилу. Спичка. Автоклав. При других обстоятельствах можно было бы посмеяться: старушка моет посуду на своей адской кухне… Внезапно обессилев, Эрван опустился на одну из коек. Кровь, грязь и его собственный пот смешались в органический торф.

– У вас нет ни одного больного? – удивился он, оглядывая помещение.

– В дни консультаций у меня тут очередь выстраивается на несколько сотен метров начиная с пяти утра. Здесь все больны, все ранены, и снаружи, и изнутри. Но я никого не держу больше одного дня. Эта война как кораблекрушение. При каждой пробоине начинаешь вычерпывать воду, латать дыру. А на следующий день прорывает в другом месте, и все по новой.

Словно завершая фразу, от взрыва задрожали стены.

– Вы не прячетесь в убежище? Вам не страшно?

– Я верю в Бога. Он поручил мне эту работу, и я должна ее закончить.

Похоже, сестра Хильдегарда была не в курсе: Бог давно оставил Конго.

– А тутси вам не угрожают?

– Угрожают чем? – Она оскалилась. – Изнасиловать меня? Убить? Я лечу их. Скорей уж я могла бы им угрожать.

Она закрыла автоклав и вытерла руки о платье. Наконец испустила вздох и вроде бы смирилась с присутствием Эрвана. Новый взрыв, пунктиром – автоматные очереди.

– Хочешь кофе? – спросила она вдруг куда более дружелюбно.

Возможно, это было приглашением задавать вопросы.

– С удовольствием, спасибо.

Она поставила итальянскую кофеварку на лабораторную газовую горелку, которую зажгла точными, выверенными движениями. По-прежнему забившись в темные углы, чернокожие в халатах, казалось, ждали сигнала, чтобы прийти в движение. Она вернулась к французу с двумя помятыми жестяными кружками.

Она уселась на койку лицом к нему – двое пострадавших на войне, пытающиеся изобразить салонную беседу.

– Что ты хочешь узнать?

Он решил начать с Морвана.

– Я с ним была незнакома… лично, – ответила она, отпив глоток. – Несколько раз видела его мельком в диспансере, ничего больше.