После развода. Бывшая любимая жена

Хриплое, неровное дыхание, от которого у меня в груди что-то болезненно тлело, заставляя ощущать странный коктейль из презрения и ненависти и чего-то совсем незнакомого, забытого за этот год.

Я проснулась ночью, когда в очередной раз медсестра пришла поменять капельницу.

— Живот болит? — Спросила она, тихо наклоняясь ко мне.

Я попыталась осмотреться, но из-за яркого света, могла только жмурить глаза. Качала головой. Тянущая и режущая боль, которая свинцом расплывалась по низу живота, стала утихать. Словно дикая кошка, получившая свой кусок мяса, теперь она урчала у меня где-то между рёбрами.

— Не бойтесь, не бойтесь. У Анатолия Владимировича действительно не было ни одного выкидыша.

Я слышала тихие шаги за дверью палаты и его неровное дыхание, голос хрипел и от этого мурашки по коже.

— Хорошо. Я понял. Да. Я понял. Нет. Вопроса денег не стоит. Делайте."

"Хотелось сорвать капельницу, дёрнуться, схватить его за грязную рубашку. Трясти до тех пор, пока он мне все не расскажет, но я только перекатывалась по подушке.

А потом в какой-то момент опять задремала.

И смущённый, напуганный рассвет скользнув лучом по моим глазам, заставил очнуться.

В палате на месте Адама сидел Родион. Качал спящую Марусю на руках. Он пододвинул как можно ближе кресло, упёр колено в бок моей койки. Чумазый был, с сорванным галстуком, распахнутой на груди рубашкой. А Маша спала, укрытая его пиджаком у него на руках. Родион вздохнул, перевёл на меня усталый грустный взгляд.

— Мы с отцом махнулись.

Я к тебе приехал. Он к бабуле уехал. Это ненадолго, до десяти утра. Потом опять поменяемся.

— А бабуля. — Тихо шепнула я, стискивая челюсти так, что десны закровили.

— Разогнала день рождения. Угомонила гостей и выпроводила потом их. Вместе с дедом приехала к тебе, но её уже не пустили. Сидела до четырех утра, а потом отец их отправил к тебе домой.

Почему он избегал говорить про другую свою бабулю?

— А другая? — Тихо шепнула я и сын отвёл глаза.

— В восемь утра увезут на операцию.

Я зажмурила глаза, стараясь не разреветься и все-таки тихо спросила:

— Чья Маша дочь?

Пришлось открыть глаза, чтобы наблюдать за Родионом, а он вздохнув, перевёл тёплый взгляд на лицо малышки. Отвёл прядь волос ей от лица и посмотрев на меня, слишком грустно признался:

— Моя.

Глава 42

Я дёрнулась, хотела привстать на локтях, но Родион, пошатнувшись, вытянул руку и погрозил мне пальцем.

— Нет, нет, лежи, лежи, пожалуйста, лежи.

Я растерянно охнула.