Рамиль

Теперь уже,- возмущенно фыркает Рамиль, наконец отстраняясь, полосует острым взглядом мой живот и снова смотрит в глаза,- Смешно даже.

- Ты не так сказал,- соплю обиженно,- Не надо!

- Да я...Стоп,- он щурится зло и шипит мне в лицо, подаваясь вперед,- Так ты из-за этого меня неделю динамила? Из- за того, что я ЧТО-ТО там не так сказал??? То есть всё, что я делаю, по боку?! Вообще не считается??

- Ничего себе «ЧТО-ТО там не так сказал»! - взвиваюсь от возмущения.

- Лен! – затыкает меня Рам резким окриком и шумно выдыхает, переводя дух.

Замолкаем. Ловлю его взгляд на себе, тёмный и вязкий, затягивающий словно в топь. Инстинктивно скребу ногтями по его тяжело поднимающейся под моими ладонями груди. Рамиль накрывает мою руку своей, до боли сжимает дрожащие пальцы.

- Лен...- вибрация речи ударяется в ладонь, запускает по телу мурашки. Вкрадчивый хриплый голос пробивает солнечное сплетение.

 - Лен, неужели ты правда думаешь, что если бы я действительно не хотел, меня бы хоть что-то могло заставить???Лен...

Нечем дышать. Сердце заходится болезненно и сладко. Жар опаляет щеки, сползает по шее, разбухает в груди, лавой стекает ниже. Губы нервно дергаются в подобие улыбки, дофамин впрыскивается в кровь смертельной дозой, взрывая все процессы в организме. Я слышу, я чувствую, что это оно-оно-оно!!!

- Лен...- на грани слышимости, таким глубоким тембром, что у меня по позвоночнику идет дрожь.

 Ладонь Рамиля снова ложится на мой затылок, притягивает к себе. Наши губы соприкасаются, и теперь каждый его вдох расходится волнами чувственных мурашек по телу.

 - Лен…- с каким-то отчаянием.

Я сдаюсь и целую его. Я ведь даже это не рассчитывала услышать.

Сделав пару кругов вокруг Ленкиного дома, я наконец нахожу свободное место и с трудом втискиваю свой дискавери между старенькой ладой и порше коен. Глубокий вдох. Мозг будто под анестезией - все органы чувств притуплены и с перебоями подают сигналы по нервным окончаниям. Состояние сродни следующему дню после жестокого похмелья. Голова наконец не болит, ты не мечтаешь умереть, но в мыслях вата, а в теле мутная легкость напополам с ощущением, что тебя накануне переехал товарняк.

Все эти разговоры...выматывают. И грузят. И полностью дезориентируют. Меня до сих пор в позорный жар бросает от воспоминания, как Акунина сдалась в попытке услышать от меня что-то более вразумительное, чем мычание её имени на все лады, и изящно прекратила мои эпилепсические потуги, заткнув мне рот поцелуем.