Сестрички не промах

Макс тяжко вздохнул, посмотрел в небо, затянутое темными тучами, и спросил:

— Вы знаете, кто такая ваша мумия, о, черт… кто такой?

— Ну… — пожала плечами сестрица. — Ленкин ухажер.

Максим скривился.

— Точно. При нем были большие деньги. Не его. Он их где-то запрятал, а мы должны найти их.

— Ясно, — вздохнула я. — Ищите. Мы не против. Ваши деньги нас не интересуют, на чужое не заримся.

— Спасибо, — поблагодарил Максим, а я спросила:

— Только с чего вы взяли, что он их здесь спрятал, мало ли мест на свете?

— Их только накануне пожара к нему доставили.

— Может, деньги сгорели? Они бумажные, а полыхало будь здоров.

— Не такой он дурак, чтобы в доме оставить. Менты с обыском явятся, и денежки тю-тю… Нет, тайник должен быть надежным. Вот я и подумал об этих ходах. Место идеальное.

— Да, — согласились мы с Мышильдой. — Если, конечно, Ленкин ухажер о них знал.

— Ну, если знал об одном, мог знать и о другом…"

"— Логично, — согласилась сестрица, погрызла ноготь и добавила:

— Будем искать. Мы сокровища, вы свои деньги.

На том и порешили.

День прошел мирно и находками не потряс. Ближе к вечеру Максим куда-то исчез, чему мы совсем не опечалились. На пустыре стало веселее, даже Колька немного пришел в себя и порадовал речами. Парень он был не простой, на жизнь смотрел философски, очень многое в ней его печалило, и он хотел бы внести в нее кое-какие изменения. Одним словом, самородок. Мышильда его зауважала и ближе к вечеру обращалась уже исключительно по имени-отчеству, то есть Николай Васильевич, а он к ней Марья Семеновна. Предпоследний, явившись звать нас к ужину, присел послушать разговоры, задумался надолго, вдохновился и, взобравшись на фундамент, прочел «Быть или не быть». Мы озарились лицами и посветлели душой, после чего Михаил Степанович, глядя на реку, исполнил «Ой, ты степь моя»…

По домам разошлись поздно, чувствуя себя совершенно родными. Иннокентий Павлович сидел на скамейке возле своего дома и громко вздыхал. Евгений, начавший день в пять утра и встретивший солнце с участковым Иванычем, потом очень долго успокаивал нервы, взбудораженные пожаром, то с Михаилом Степановичем, то с горевавшим Иннокентием и теперь к ужину выйти не мог, так как почивая в кресле в мамашиной спальной. Ужинать втроем было непривычно, и мы пригласили Сашку с Колей-философом (Макс по-прежнему отсутствовал).