Призрак в кривом зеркале

"

"В тот вечер, когда она спустилась с куском остывшего пирога на тарелке и остановилась перед дверью Таньки, исполненная восхищения своим добрым поступком, восхищения, приправленного капелькой любопытства – как там живется этой потаскушке? что она скажет, увидев прекрасную Эльвиру? – и услышала голоса за дверью, ее охватило оцепенение. В голосе Антона, доносившемся из-за двери, звучала нежность, какой она никогда не слышала в нем раньше и даже не могла представить, что ее – почти ее – мужчина может быть так ласков с женщиной.

– Глупенькая моя… маленькая… ну что ты придумала?

Тонкие фанерные двери, щели, в которые может пробраться мышь… Она слышала голоса так хорошо, будто стояла не в коридоре, а пряталась в шкафу рядом с ними – разморенными любовью, раскинувшимися на скрипучем диване друг напротив друга.

– Я устала, понял? Надоело, что ты приходишь ко мне, только чтобы… – Танька употребила крепкое слово, приправила его матерком, от которого Эльвиру бросило в краску. – Иди трахаться к своим шлюхам.

– Дура ты, дура, – ласково протянул Соколов. – Иди сюда, дурочка.

– Пошел к черту! Прячешься от всех, бабам своим врешь…

– Я им не вру… К тому же тебе-то что до них?

– Мне на них плевать. Мне самой надоело с тобой партизанить.

– Ну так не партизань. Партизанка моя…

– Отпусти!

Шепоток, хихиканье…

– Партизанить и незачем, Сонька-то на тебя похожа… Подрастет – все заметят. Тише! Кажется, проснулась…

– Лежи, тебе показалось.

Скрип дивана, шаги…

– Да, показалось. Ладно, проваливай.

– Не прогоняй, Танюша! Куда я пойду? Я тебя люблю.

– Любишь, как же! Хорош зубы заговаривать, иди.

– Не любил бы, не ходил бы к тебе весь год… Оп! Поймал!

Из-за двери раздались негромкий смех, возня.

– Замуж за меня выйдешь? – каким-то придушенным голосом проговорил Антон, когда возня стихла. – Слышишь, Танька, выходи за меня замуж.

Не в силах больше слушать, Эльвира сжала руку в кулак и постучала в дверь. В наступившей тишине упал стул, и прошлепали по полу босые ноги, а затем Танька выглянула в коридор.

Спокойствие Эльвиры было следствием не выдержки, а какого-то омертвения чувств. Пока она говорила с Любашиной, пока стояла перед дверью, прислушиваясь, но слыша лишь негромкое мяуканье младенца, Эльвира не испытывала почти ничего. Только холод, состаривший ее на много лет.

Но когда она поднималась по лестнице, чувства в ее душе начали оттаивать. И первым оттаяло бешенство, вторым – отчаяние, а третьим – надежда.