Князь поневоле. Большая война

— Но нравится сидеть в душном танке? — я хмыкнул и сделал глубокий глоток чая.

— Ты не понимаешь — это другое. Впрочем, ты прав. Мне так или иначе нужно на поклон отправиться.

— Только не на танке. Я тебя умоляю.

Дорога в ставку заняла несколько часов. Мы ехали на бронированном автомобиле с конвоем из трёх грузовиков с пехотой и двух броневиков — роскошь, которую мне предоставили как «герою Карпат». Ландшафт за окном медленно менялся: сначала польские равнины с их аккуратными фермами и вырубленными лесами, потом первые признаки крупного города — учащающиеся деревни, железнодорожные развязки, склады с горючим, вытянувшиеся вдоль дороги.

Познань встретила нас стеной шума и движения. Город, ещё недавно бывший тихим провинциальным центром, теперь кишел войсками как потревоженный муравейник. Каждый перекрёсток охраняли казачьи патрули, на каждом углу стояли часовые с винтовками наперевес. По главным улицам беспрерывно двигались колонны грузовиков, повозок, броневиков — всё это создавало хаотичное, но удивительно слаженное движение.

Центральные кварталы превратились в один большой военный лагерь. На площадях разбили палаточные городки для вновь прибывающих частей. В скверах и парках стояли походные кухни, от которых тянулись очереди солдат с котелками. Возле каждого административного здания толпились офицеры связи, курьеры, штабные писаря — все куда-то спешили, что-то подписывали, о чём-то спорили и договаривались.

Самое сильное впечатление производил главный лазарет, развёрнутый в здании университета. Длинные очереди раненых растянулись на всю прилегающую улицу. Санитары непрерывно выносили носилки с окровавленными бинтами, врачи в залитых кровью халатах курили у входа, делая передышку между операциями. Через открытые окна доносились стоны и крики — звуки, ставшие привычным фоном этой войны.

Нас провели в бывший воеводский дворец, где теперь размещалась ставка главнокомандующего. Здание охраняли рослые гвардейцы в парадной форме, их сабли и кивера сверкали на солнце неестественной чистотой — словно островок старого мира среди военного хаоса. Внутри царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и мерным постукиванием телеграфных аппаратов.

Ожидание затянулось на несколько часов. За это время я успел рассмотреть детали этого странного места, где решались судьбы миллионов. Потёртый ковёр с выгоревшими узорами. Портрет императора в золочёной раме, слегка перекошенный на стене.