Князь поневоле. Большая война

В вихре пыли приходилось стрелять практически наугад, просто по вспышкам выстрелов, по движению практически невидимых теней в газовой желтоватой дымке. Немцы отвечали с фанатичным упорством обречённых. Раздался выстрел в метре от нашего борта, осыпав броню крупными осколками. Танк вздрогнул, но двинулся вперёд, давя развалины, превращая их в большую груду щебня вместе с теми, кто там прятался.

Вдруг сквозь жёлтую пелену я различил движение — группа немцев перебегала от одного укрытия к другому. Их фигуры в противогазах выглядели призрачными, нереальными, будто порождения этого ядовитого ада. Я развернул башню, поймал в прицел бегущего солдата с длинной винтовкой на плече. Ударил выстрел, и бегущий отряд разорвало на мясные кусочки крупными осколками, поднимая ещё большее облако пыли.

Бой превратился в хаотичную перестрелку среди развалин. Мы стреляли почти в упор, не видя порой врага за пять шагов. Немцы бросались под танки со связками гранат, их тела взрывались под нашими гусеницами, но следующий уже бежал навстречу смерти. Один из «Туров» получил попадание в борт — его экипаж выскакивал из горящей машины, и немцы расстреливали их в спину, пока они бежали к укрытию. Это была одной из первых потерь в танках с самого начала боёв.

Я приказал механику дать задний ход, чтобы прикрыть своих. Наш танк развернулся, подставив немцам лобовую броню, и мы открыли огонь из единственного танкового пулемёта. Фигуры в серо-зелёных мундирах падали, исчезали в развалинах, но их становилось только больше — словно сам мёртвый город порождал новых защитников.

Вдруг земля содрогнулась — где-то в порту взорвался склад боеприпасов. Огненный гриб на секунду разорвал жёлтую пелену, осветив кошмарную картину: десятки, сотни немцев, ползущих к нам по развалинам, цепляющихся за камни, стреляющих из последних сил. Они умирали, но не сдавались, и в этот момент я понял, что мы воюем уже не с солдатами, а с самой смертью.

Мы продолжали стрелять, пока не кончились снаряды. Потом давили их гусеницами, пока не заклинило левую. Потом отбивались из пулемётов, пока стволы не перегрелись. И когда наконец наступила тишина, мы сидели в своём стальном гробу, задыхаясь от пороховых газов и собственного пота, и смотрели на поле боя, усеянное телами в серых и зелёных мундирах, перемешанных в последнем объятии смерти.

— Если каждый город придётся так брать, то от Европы к концу войны ничего не останется.