За нейтральной полосой

Человек стоит так около минуты, внимательно рассматривает в полумраке прикованного к креслу Дашинимаева, сам оставаясь невидимым. Наконец рука его тянется к стене на уровне бедра – там выключатель. Свет вспыхивает неожиданно ярко и бьет по глазам так, что Циремпил зажмуривается.

А когда открывает глаза, он невольно вздрагивает и пытается отшатнуться вместе с креслом, к которому прикован, потому что видит перед собой себя самого...

Растерянность длится недолго. Уже через мгновение Циремпил понимает, что это не совсем он, вернее, можно предположить, что он таким когда-то станет – лет через двадцать, потому что человеку, вошедшему в подвальную комнату, уже, несомненно, не менее шестидесяти лет...

– Можете не вставать... – шутит вошедший, разговаривая по-русски с небольшим акцентом.

Циремпил молча ждет продолжения. Невозмутимо, не пререкаясь. С достоинством. Откуда-то приходит уверенность, что с появлением этого человека его ждут уже меньшие физические мучения. По крайней мере, избивать не будут. Оно и понятно... Они так похожи. Кто же захочет избивать почти самого себя...

Человек что-то громко говорит на незнакомом языке. Из-за двери появляются двое тюремщиков, что привели недавно в подвал Дашинимаева, приносят стул, который ставят против кресла. Еще несколько властных, но сдержанных слов. С Циремпила снимают оковы, и он тут же разминает руки, только сейчас почувствовав, как сильно они затекли. Тюремщики остаются стоять по сторонам, готовые в случае необходимости выполнить любую команду. Но команда звучит совсем иная. И не очень им нравится, как понимает Циремпил, потому что вызывает встречный вопрос, произнесенный предупреждающим тоном. Но команда повторяется теперь уже резче, с откровенным властным окриком, и тюремщики нехотя удаляются, закрыв за собой дверь.

– Вас, несомненно, удивляют странные обстоятельства, в которых вы оказались...

Циремпил молча ждет продолжения, не отвечая на слова, которые ответа и не требуют. Он отлично понимает, что избили его именно по приказанию этого странного человека и без такого приказания никто бы не решился это сделать. И вообще все здесь, в том числе и само похищение, и убийство профессора Родича, делается и сделано по его приказанию. Но человек пока желает показать свою личную доброту и чистосердечие – медовый голос говорит об этом откровенно. Собеседник, однако, ждет. Не получив ответа, улыбается слегка виновато:

– Меня зовут Кито.