Сердце под прицелом

В те дебри, в которых нуждался в ней, и которые, казалось, забыл. – Хоть бы показался, а! – заругала по-доброму. – Переживаем ведь! Скучаем! Ждем! – акцентировала, задевая все глубже. – Слышишь меня? – со счастливым смехом обхватила ладонями лицо. Разглядывая, вслух проговаривала: – Жив, здоров, не исхудал?

– Звонил же, – напомнил с угрюмостью, за которой тупо прятал все, что расшевелила. – Порядок. Все путем.

– Должна же я убедиться! Воочию!

– Да не гони…

Но на ребра давило.

Скучал же.

И по разбалтывающей нутро нежности матери. И по бесячим наездам отца.

– Угу, угу, – забухтел батя, будто мысли мои прочитав. – Гляди, какой взрослый… Большой да важный. Вырастили. Воспитали. А он теперь и поздороваться не заедет. Это я, отец, – с нажимом, – трясти костями в жару да через весь город должен. Я, – шпарил с до боли знакомыми замашками. Настолько предсказуем был, что растянутое с ехидцей: – Понимаешь… – предвидел за секунду до того, как он выдал.

– Ты поругаться приехал? – вскинулся, мрачно сдвигая брови.

Отец скривился, демонстративно сплюнул, затолкал кепарь на затылок и полез обниматься. Чисто по-мужски – молча, нахраписто, крепко.

У меня в глазах темнота поплыла. Не от силы отцовской, вестимо. От шквальной волны, что ударила по груди.

Старый же. Батя.

Как ни держал лицо, внутри чиркнуло. Загорелось и пульсом пошло.

И вроде не разводили особо сырость, а синева Милкиных глаз заблестела.

– Ты че раскисла? – хрипнул, притягивая к себе.

– А не все такие деревянные, как ты, – гаркнул маячащий сбоку батя.

– Сначала: «Не ной», «Ты мужик или кто?», а теперь соплей ждешь? – выдал с усмешкой. – Воспитал же.

– Травма у тебя, я не пойму?

– Да отстань ты… – отмахнулся. За спиной застучало. Пятками по полу. – Разбудили нам «Добрыню», – выдал буром, а внутри так тепло стало.

Оборачиваясь к богатырю, просел при виде его округлившихся глаз.

– Мидеть?! – выдохнул малой, не переставая перебирать ногами.

И тут уже на серьезе потекло по нервам.

– Нет, сын, не медведь. Дед родной.

Батя фыркнул, снял кепку и опустился на корты. Сева – без остановок же – влетел ему в грудь снарядом. Влетел и заржал. Дед, затискав мелочь, тоже хохотнул. А через две секунды, якобы строгим голосом, напомнил:

– Где честь, боец?

И малой отбил – с четко поставленной ладошкой, с прищуром и с выдержанным замиранием.

Я смотрел на них и думал: вот оно звено. Связь. Чисто мужская линия.

Дед. Отец. Сын.

И каждый, так или иначе, зеркалил другого. В походке. В повадках. В голосе.