Сердце под прицелом

Только после этого вскинула взгляд и заскользила по моему «холодильнику». Да, я был уверен, что протечки нет. Никаких, ебаный в рот, трансляций. От комбинации «ни хуя». Собственно, Милка особо не копала. Быстро скатилась ниже. А вот там уже, расширив глаза, застопорилась.

«Сука. Обручалка на цепи», – догнал, что спалился.

И еще более жесткий мороз врубил.

Так что, когда СВОЯ вернулась к лицу, ни хрена не выдал.

И она это абсолютно спокойно приняла.

– Солнце жгучее. Я боюсь, чтобы Сева не обгорел, – пояснила тем же ровным тоном, только паузы чуть больше брала. – Безопаснее будет потусить с игрушками в теньке.

Я выдохнул и опустился на корты.

Наблюдая за тем, как «Добрыня» лопает ягоды, так завтыкал, что в какой-то момент ослабил контроль.

– Сева, не спеши, родной, – тормозила его Милка. – Не забывай, что мы дышим носиком. Делай паузы, прошу.

– Угу.

– Ну-ка подыши, моя радость.

Малой тут же выполнил просьбу – прищурился, собрал губы в трубочку и запыхтел, как еж.

СВОЯ кивнула и дала добро дальше есть.

– Ты можешь плавать, – шепнула мне. Шепнула, выражая очевидный дискомфорт. – Мы подождем.

Но я, блядь, не врубился, что слишком близко присел.

Ни когда схлестнулись взглядами на минимальных. Ни когда крепко, до треска внутри, ее запахом затянулся. Ни когда по мышцам пошли судороги.

Очухался, приняв мокрой кожей ее теплый выдох.

Организм к тому времени уже гасил все клетки, которые, сука, казались ему чересчур нервными. На инстинкте. Но это ни хуя не спасало. Напротив. Было ощущение, что по моему телу, как по заминированному полю, побежали партизаны. Оно и жахнуло взрывами. По всей, мать вашу, площади.

– Накупался, – продавил, поднимаясь.

Отошел к дереву, у которого оставил вещи. Встал спиной и закурил. Не хотел больше ни СВОЮ сканировать, ни себя откапывать. Хватит уже эксгумаций.

Харэ, блядь.

Харэ, не харэ, а предпросмотр хранилища, которое никак не мог отправить на утилизацию, включил. Впрыски яда в кровь, ебучая дрожь, обратная тяга в груди – все повторялось. На протяжении треклятого года.

И только сейчас… Под черепушку уперся вопрос. Не просто уперся. Ввинтился как каленый шомпол.

Что, если бы действовал как-то иначе?

Не загонял в угол. Не заламывал. Не выжигал. Не рвал все, на хрен, с мясом.

Ответа, ясен пень, не находил. Но, сука, как же меня выворачивало.

– Сколько тебе отпуска дали? – спросила Милка, когда я, выкуривая ее, уже третью тягу вгонял.

– Обещали сорок пять дней, – прогундосил, пуская ноздрями дым.