Можно я побуду счастливой?

Раскуривал самокрутку, неторопливо осматривал наше убогое хозяйство, наш, так сказать, «огород» и глубоко вздыхал.

– Что ж вы, девки, коровы такие ленивые?

Ну и дальше то, что в нынешние времена принято запикивать. Мы начинали вяло оправдываться:

– Не ленивые, нет, просто мы городские, к деревенскому труду не привыкшие.

– А к чему привыкшие? – недобро усмехался он. – Морды малевать и жопы наращивать? А! – еще вспоминал недобрый сосед. – Книжки почитывать!

Это – уже ко мне и к маме. Чтение дядя Вася не уважал – пустое занятие, глупое.

– Жизнь хочешь узнать? – щурил недобро он мутноватый от катаракты глаз. – А жизнь она, милая, здесь, на земле! – Он начинал энергично потрясать руками, давно отвыкшими от тяжелого крестьянского труда. – Жисть – она здесь! А не в книгах твоих! Там все… – тут он задумывался, – … тары-бары, сиськи-масиськи, уси-пуси, чтоб красивше все было! Тьфу, сопли одни! А живого там нет.

– А ты читал? – спрашивала я. – Хоть одну?

– Не читал и не буду! – строго отрезал он. – Я эту жизнь, – тут он снова потрясал руками, – через себя знаю! Через беды свои. Я только «Правду» читаю. Поняла?

И матком, матком – как из солонки присыпает, не скупясь.

– А в «Правде» – все правда? – подзуживала я соседа.

Дядя Вася вздыхал:

– Да не, все – вранье, в смысле зудеж один (разумеется, слово, которое я заменила эвфемизмом, было совсем другое)!

Унка, собака сестры, огромный, жемчужного цвета дог, имела привычку сбегать на волю. Забор наш был слабеньким, а Унка сильная. Подрывала, подкапывала землицу или просто сносила хлипкие доски и – гуляй! Мы понимали, что кобылица наша снова сбежала, по диким, нечеловеческим крикам – оторва эта мчалась в совхоз или на поле и гоняла животинку – гусей, курей, коз и баранов. Деревенские нас, понятно, быстро возненавидели. Зять бросался в погоню за собачонкой с хворостиной – гнал ее, как телку на дойку, – к дому, домой, а потом нам предстояли объяснения с местными – за помятого гуся или испуганного барашка требовали денежных компенсаций. Мы, конечно, платили. А травмированный баран и наседка продолжали спокойно жить дальше.

Дядя Вася смотрел на все это скептически и выдавал:

– Эх, Антанас! (Зятя звали Антон, но с легкой руки дяди Васи он надолго стал Антанасом.) Хворостиной твоей… только мух с задницы сгонять!

Однажды ждали маминого старинного друга, профессора, членкора.

Дядю Васю предупредили:

– Мата – ни-ни! Это мы давно к тебе привыкли, а профессор!.. Короче, держи себя в рамках.