Пленник ее сердца

Мисс Симмз приходилось терпеть не одну лишь нужду, но и насилие отца. Она не только зарабатывала себе на жизнь, но и была единственной опорой для своей умственно отсталой сестры и при этом не сделалась забитой и жалкой: и гордости у нее хоть отбавляй, и довольно своеобразного чувства юмора. Чего он ждал? Что эта девушка пожалеет его за то, что пропустил несколько театральных премьер, тогда как сама ни разу не была в театре? Нет, скорее осудит за нытье, опять сказав что-то наподобие «ох уж эти герцоги с их проблемами!».

Гриффин выкрутил еще один крохотный винтик на часах.

– Не думаю, что вас это как-то касается…

– Да, я знаю, – поспешно заметила Полина. – Вы правы, снова лезу не в свое дело. Надо бы держать язык за зубами, только вот не получается. Просто знаете, ваша светлость, среди всех этих старинных, покрытых пылью книг вы сами мне кажетесь книгой – причем самой непонятной и загадочной. Как только я начинаю думать, что понимаю вас, вы снова ставите меня в тупик.

– Мисс Симмз, я самый обычный мужчина, ничего особенного во мне нет.

Гриффин отодвинул в сторону наполовину разобранные часы, решив, что пора закончить этот разговор и проводить ее обратно в комнату, но в этот момент поднял глаза и увидел… ее, всю. И потерял дар речи.

Она стояла на самой верхней площадке приставной лестницы. Одеяло, соскользнув с плеч, валялось на полу как пушистое облако, а она словно парила над ним в одной лишь тонкой, почти прозрачной от ветхости, льняной рубашке. Впрочем, почему «почти»? Совершенно прозрачной, ничего не скрывавшей.

Оказывается, фигура у нее вовсе не мальчишеская, а просто очень изящная и миниатюрная. Груди напоминали налитые яблоки и венчались темными сосками, а от гладкого, с плавным изгибом живота невозможно было оторвать взгляд. Она приподнялась на цыпочки, потянувшись за очередной книгой, и, казалось, Гриффин никогда не видел ничего прекраснее ее изогнутой стопы, стройной икры и упругих округлых ягодиц.

Нет, ее фигура не была пышной, как на картинах Рубенса: ни один художник не стал бы изображать Полину Симмз раскинувшейся на белых простынях, но в ней чувствовалась какая-то первобытная сила, бьющая ключом энергия.

Будь Гриффин художником, написал бы ее в образе танцующей нимфы или Дианы-охотницы. Красота ее тела лучше всего выявлялась в движении, и желательно без одежды.

Ну вот, случилось то, чего он так боялся: воображение заработало с лихорадочной силой.

Полина развернулась, и они оказались лицом к лицу.