Воронцов. Перезагрузка

Аксинья вытаращила на мать глаза и робко улыбнулась:

— Мама, мама, а мы обратно будем дома жить?

И тут Прасковья вдруг всплеснула руками и аж заголосила:

— Барин, Егор Андреевич! Так, а может быть, вам в дом перебраться? Он и новее, и крепче! А то ведь ваша изба… ну, того… не барская вовсе!

Селяне тут же загомонили, подхватывая: «И правда, боярину-то лучше в хороший дом перебраться!» «Что вам в старой избушке маяться!» «Игнатова изба — она крепкая, добротная!»

Я же только хмыкнул, махнув рукой:

— Э, нет, голубушка. Мне и моя изба сойдёт, а там, глядишь, и новый дом поставим, как дело завертится. Да с окнами резными, как в Туле или в Питере видел. А вам же там привычно — вы ж там жили, вещи там ваши, каждый уголочек знаете. Так что идите, обживайтесь, и никого не бойтесь.

Прасковья чуть не в ноги кинулась, благодарила, будто я ей не избу, а целое поместье подарил. Руки её тряслись, когда она крестилась, бормоча что-то невнятное о божьей милости и барской доброте. Крестьяне снова одобрительно загудели:

— Барин-то наш какой справедливый, добрый, щедрый!

— Дай ему Бог здоровья!

— Не то что батюшка его с дедом были…

Я только ухмылялся про себя, наблюдая за этим театром благодарности. Конечно, им было от чего радоваться — наконец-то появился хозяин, который не драл с них три шкуры и не устраивал самодурства по каждому поводу.

Позвал Петра, что стоял неподалёку и смотрел на всё это с некоторым недоумением. Понятно почему — для него это были ещё чужие люди, не его родня. Кого он здесь знал? Пару мужиков, да брата своего Илюху с семьёй, и всё. Остальные — так, лица без имён.

— Петька! — сказал я ему, всё ещё держа в руке горшок. — Давай перевози свои пожитки в новые хоромы.

Тот подошёл, потирая руки, как будто уже плотничать собирался, глаза заблестели предвкушением работы.

— Какие хоромы, Егор Андреевич? — спросил он, хотя по лицу было видно, что уже догадывается.

— В таунхаус свой, в свою половину, чтоб жена твоя с малыми пока обустраивались, а мы с тобой делом займёмся серьёзным.

Крестьяне навострили уши, как коты на запах рыбы. Что там за дело барин задумал? В их глазах читалось любопытство вперемешку с опаской — уж больно быстро всё менялось в их размеренной жизни.

Я нарочно громко вздохнул, чтоб все слышали:

— Да, утро-то хорошее, а во рту ни маковой росинки не было с самого вчера.