Ада, или Отрада

Он пошатнулся, но устоял на ногах и с большим достоинством разрядил свой пистолет в пронизанный ранними солнечными лучами воздух.

Сердце билось ровно, слюна была чистой, легкие, похоже, не задеты, но где-то пониже левой подмышки полыхало пламя боли. Кровь сочилась сквозь одежду и стекала по штанине. Он сел на землю, медленно, осторожно, и оперся на правую руку. Он боялся потерять сознание, но, возможно, все же на минуту забылся, поскольку в следующий миг Джонни уже держал в руках его письмо, собираясь спрятать его в свой карман.

«Порви его, болван», сказал Ван с непроизвольным стоном.

Подошел капитан и несколько дрожащим голосом осведомился: «Держу пари, вы не в состоянии продолжать, не так ли?»

«Держу пари, вы только и ждете…», начал Ван, который хотел сказать «только и ждете от меня новой пощечины», но рассмеялся на слове «ждете», и мышцы веселья дрогнули с такой нестерпимой болью, что он умолк на полуслове, склонив росистое от пота чело.

Тем временем Арвин превращал лимузин в карету скорой помощи. Обивку обложили расчлененными газетами, к которым суетливый капитан прибавил пустой картофельный мешок или нечто в этом роде, гнившее у него в багажнике, после чего, вновь покопавшись в нем и проворчав об «убийственном беспорядке» (как нельзя более уместный оборот), решил пожертвовать допотопным грязным макинтошем, на котором когда-то издох его незабвенный дряхлый пойнтер по дороге в ветеринарную клинику.

С минуту Вана не покидала уверенность, что он все еще лежит в автомобиле, в то время как он находился в общей палате «Приозерного» госпиталя («Приозерный»!), между двух рядов по-разному забинтованных, бредящих, храпящих и стенающих мужчин. Осознав это, Ван первым делом возмущенно потребовал, чтобы его поместили в самую лучшую отдельную палату и доставили из «Мажестика» его чемодан и альпеншток. Вторым делом он потребовал, чтобы ему сказали, насколько серьезна его рана и как долго он будет прикован к постели. Третье его действие было связано с возобновлением поисков, составлявших единственную цель его визита в Калугано (визита в Калугано!). Новое обиталище Вана, в котором останавливались (проездом) страдающие разбитым сердцем короли, оказалось точной копией его гостиничных апартаментов, только в белом цвете: белая мебель, белый ковер, белый полог над постелью. Вставкой, так сказать, была Татьяна, неотразимая и гордая молодая сиделка с черными волосами и фарфоровой кожей.