Ситка

Жан ощутил удар попавшей в него пули и услышал свист еще двух, пролетевших рядом, а затем сделал седьмой шаг и выстрелил.

Жан стрелял с бедра, плотно прижав локоть к телу, чтобы при отдаче оружие было устойчивее, и мягко нажав на спуск. Он почувствовал, как подпрыгнул в руке револьвер, и отвел курок для второго выстрела.

Ковальский пошатнулся, потом колени у него подогнулись, револьвер выпал, и он начал падать. Он упал на траву спиной, тяжело ударившись о землю ногами. Он был мертв.

Лабарж посмотрел на человека, которого послали, чтобы убить его.

Он осторожно опустил курок и по привычке затолкнул револьвер за пояс. Новиков бросился к нему с протянутой для поздравления рукой.

— Чудесно! Чудесно! — Новиков был взволнован. — Я никогда не видел ничего подобного! Он стрелял, а вы шли!..

Балачев поднял револьвер Ковальского и посмотрел на цилиндр.

— Пустой! — Он посмотрел на Лабаржа неверящими глазами. — Сударь, разрешите поздравить вас! Впервые вижу пример подобной храбрости! Впервые, сударь!

— Благодарю вас.

Жан старался держаться прямо, несмотря на начинающуюся боль. Стала намокать кровью рубашка.

Когда они уселись в карету, Жан сказал: — Прямо домой, и не останавливайтесь.

Новиков пристально посмотрел на него, обеспокоенный необычным тоном, затем внезапно встревожился.

— Вы ранены! Он попал в вас!

— Отвезите меня домой.

Когда карета остановилась на обочине, Жан вышел и держась неестественно прямо, зашагал к двери. Он слышал, как Новиков расплачивался с кучером, потом дверь открылась, и он, ничего не видя, ступил в холл.

А потом ноги его подкосились, и Жан почувствовал, что падает. С лестницы послышался визг. Последнее, что он помнил, — это кинувшаяся к нему Елена.

Он очнулся, лежа на постели под пологом, глядя в собравшуюся над собой темноту. Повернув голову, он увидел, что на другом конце спальни, возле занавешенных канделябров сидит, читая книгу, Елена. Он долго смотрел на нее, на ее красивые губы и гордые линии лица, смягченные сейчас тенями комнаты, точно так же, как иногда они смягчались солнечным светом.

Он не заговорил — у него не было никакого желания говорить — а лишь лежал, думая о ней и обо всем, что произошло с тех пор, как они встретились на мокром от дождя причале в Сан-Франциско. Теперь это казалось ему очень далеким: Тихий океан, просторы Сибири — все было далеко. Прошло несколько месяцев, как они оставили раненого Александра Ротчева в замке Баранова, и вот он сам ранен и по той же причине.