В оковах его власти (СИ)

Ссориться не хотелось, но границы очерчивать нужно.

—Бать, я не понимаю, почему вы с мамой пытаетесь скрыть от меня свои ссоры. Ежу понятно же, что опять не поделили что-то. Я вас люблю, конечно. Обоих. Но мать в обиду не дам, ты так и знай. Иметь честь попросить прощения у женщины, которую любишь и перед которой виноват.

Не мог бы я сказать, что речь не произвела на меня определенное впечатление. Соврал бы. Взгляд сына был воинственным, пускал в меня стрелы негодования, в то время как я отчетливо понимал, что он сейчас был прав. Он защищал мать, которая по определению для него была святой.

Но я тоже имел право на свою правду. А она заключалась в том, что находиться с Азизой под одной крышей становилось все труднее, и я предпочел избегать столкновений. Кому они нужны, если можно просто переехать под благовидным предлогом? К тому же, я не соврал, работы и правда было очень много.

—Сын. Мы с мамой не ссоримся, просто у меня сейчас сложный период на работе, да и покушение ничем хорошим не светит. С этим всем надо разбираться и так, чтобы самые дорогие мне люди не пострадали. Понимаешь? Я защищаю свою семью.

Рус прикусил губу и скептически посмотрел на меня, словно силясь понять, стоило ли мне верить. Конечно, и тут я не соврал. Они моя семья, и я буду оберегать их до последнего вздоха.

—Пообещай решить все вопросы скорее. Без тебя дом не дом.

С тяжелым сердцем я переехал на дачу. Но с другой стороны только так можно было жить мирно. Это мне сейчас было нужнее воздуха.

Дела с покушением встали мертвым грузом, мы не продвинулись ни на шаг, Ваха от этого ходил злой как черт. И не скупился на комплименты никому в окружении, в то время как я словил дзен. Если пофигизм и полную апатию можно так назвать. В этом есть свое великолепие и свое уродство души.

Я методично уповал на то, что очередная длинноногая модель сможет стереть из моей памяти ее, но так или иначе, закрывая глаза, я непременно видел одно и то же. Ничего не могло облегчить состояние, с каждым днем я все больше и больше утопал в ней. И это стало невыносимым, невозможным, пограничным состоянием, в котором я начал жить и ненавидеть себя за то, что жил.

Однажды я уже испытывал подобное отчаяние. И этому предшествовали волнительные события, не предвещавшие особой катастрофы.

МНОГО ЛЕТ НАЗАД

—Малыш, не плачь, — я шептал это тихо, так тихо, что сам не слышал. Только губы двигались и касались нежной кожи моей девочки.