Совдетство. Школьные окна

На окраинах праздничный поток еще небольшой, но в него, как притоки в Волгу, постоянно вливаются все новые и новые делегации, и по нашей Бакунинской улице идет уже плотная колонна, едва вмещающаяся в проезжую часть, по краям держат строй дежурные с повязками – «правофланговый» и «левофланговый». За Разгуляем выставлены железные барьеры, чтобы толпа не выплеснулась на тротуары. Из репродукторов несутся торжественные песни:

Но посланники разных предприятий под гармошки, аккордеоны и гитары горланят что-то свое, не очень подходящее к моменту, кто-то – «Катюшу», кто-то – «Огней так много золотых на улицах Саратова», кто-то – «Подмосковные вечера», кто-то – «Летку-енку»… Все это сливается в праздничный гул, нарушаемый командами громкоговорителя:

«”Физприбор”, не растягиваться!»

«Бауманцы, прибавить шаг!»

«Пищевики, выше наглядную агитацию!»

На тротуарах с обеих сторон стоят длинные столы, накрытые белыми скатертями, там продают лимонад, бутерброды, выпечку, пирожные. Кое-где сияют на солнце глянцевыми боками огромные самовары: горячий чай особенно полезен в ноябре, когда уже холодно, а порой кружатся в воздухе снежинки, которые индейцы называют белыми мухами. Из колонны к лоткам выбегают проголодавшиеся демонстранты, а потом торопливо догоняют своих, схватив в охапку пакеты и бутылки для всего коллектива. Но Тимофеичу (он регулярно участвует в шествиях от своего завода «Старт», за это полагается отгул) экономная Лида заранее режет бутерброды, а согревается он прихлебывая из своей манерки казенный спирт.

Раньше отец часто брал меня, маленького, с собой в колонну и всю дорогу нес на плечах, изредка, чтобы отдохнуть, пересаживая на своего друга наладчика Пошехонова. Я ехал, свесив ноги, и размахивал красным флажком. Временами из динамика вырывались разные оглушительные призывы:

– Да здравствует Советская армия – верный страж завоеваний социализма, оплот мира во всем мире! Ура!

– Ура-а-а! – отвечала тысячеголосая колонна.

И я тоже в восторге кричал «ура», а так как по малолетству не выговаривал букву «р», у меня получалось: «Ув-а-а-а!»

Потом я подрос, научился произносить «р», зато отцу стало трудно везти на себе сына до самого Кремля, и однажды он подсадил меня к Ленину. Огромная голова Ильича, сделанная, видно, из папье-маше и покрашенная серебрянкой, ехала на колесной платформе, а толкали ее четыре крепких парня в динамовской форме. Так я прокатился до Красной площади и проследовал мимо Мавзолея, а там на трибуне стояли в ряд руководители страны.