Совдетство. Школьные окна

Однажды медсестра, увидев меня в коридоре, нахмурилась:

– Полуяков, в чем дело?! Где твои очки?

– Вот… – Я вынул из портфеля пластмассовый футляр.

– Немедленно надеть и не снимать! Вот еще новости!

Когда на следующий урок я вошел в класс очкариком, пацаны захихикали, особенно Соловей, а девчонки, как водится, прыснули в ладошки, но Шура Казакова, с которой я тогда сидел за одной партой, долго смотрела на меня искоса, а потом произнесла:

– Знаешь, тебе идет!

С тех пор я с гордостью носил свои окуляры и даже не послушался доктора-глазника, когда он сказал Лиде, что зрение у ребенка удалось скорректировать и необходимость в диоптриях отпала. Но я не снимал очки, чтобы нравиться Шуре, до тех пор, пока не разбил их о каменный пол вестибюля, играя в конный бой. Прощай, прощай и ты, жестокий медкабинет, я тебя никогда не забуду!

Слева от директорского кабинета дверь столовой. Она приоткрыта. Оттуда тянет запахами горохового супа, вареных сосисок, свежего винегрета и теплой сдобы. Прощай, прощай, холодная котлета за пять копеек, язычок с повидлом за восемь и сочная ром-баба за 17! Неизвестно еще, как будут кормить в колонии для несовершеннолетних! Творожной запеканкой с изюмом и венгерскими ватрушками там уже точно не полакомишься. Прощай, прощай, школьная столовая!

Нам навстречу, чуть не сбив с ног Свекольскую, из приемной выскочили две рослые восьмиклассницы, те самые, что видели ссору Левы и Сталина. Они с испугом глянули на меня круглыми, как юбилейные полтинники, глазами и помчались на урок.

– Поосторожнее, кобылицы! – крикнула им вдогонку Елена Васильевна.

– Мы больше не будем! – заржали они на скаку.

«Ну вот и всё, ну вот и конец», – подумал я.

Мои последние надежды исчезли, как бананы с овощного прилавка.

…В кабинете Морковки сидели Антонов и бровастый майор с волевым наждачным подбородком и нежной лысиной, опушенной остатками волос. Когда я вошел, он внимательно посмотрел на меня алюминиевыми глазами. Анна Марковна стояла у окна, голова ее была обмотана темным шерстяным платком, закрывавшим пол-лица, как у восточных женщин в фильме про Ходжу Насреддина. Левый глаз сузился, его подпирала вздувшаяся посиневшая щека. Флюс. С Морковкой такое случается, наверное, тоже боится зубных врачей.

– Здрасьте! – дерзко сказал я: мной вдруг овладело хамоватое безразличие к происходящему.

– А-а, старый знакомый! – зловеще улыбнулся Антонов: именно так в кино бывалые следователи обращаются к рецидивистам.