Совдетство. Школьные окна

Недавно она рассказала, как сначала поступила в медицинский институт и успешно отучилась первый семестр, но когда начались практические занятия в анатомичке, Осотина не выдержала: от вида трупов, плавающих в формалине, ее тошнило. А вот подруге-однокурснице хоть бы хны, как-то, увлекшись препарированием, девушка забыла о назначенном свидании. Вспомнив, будущая медичка стремглав выскочила во внутренний двор, где дожидался кавалер, и, размахивая отрезанной рукой неизвестного покойника, крикнула: «Прости, Вася, я уже заканчиваю. Еще пять минут, пожалуйста!» Вася, между прочим курсант, увидев такое, хлопнулся в обморок. В конце концов Ирина Анатольевна перешла в педагогический вуз, о чем ни разу не пожалела.

За нашими душевными разговорами часы летят незаметно. Когда я ухожу домой, так странно шагать по гулким пустым коридорам, несколько часов назад содрогавшимся от топота сотен ног и крика детворы, выпущенной на перемену. И вот никого. Тишина. Безлюдье. Разве что застанешь уборщицу, домывающую полы. Последней обычно покидает пост Морковка, если, конечно, ее не вызвали в роно или в райком. Она обходит дозором свое хозяйство, качает головой, хмурится, делает пометки в «кондуите», кому завтра сделать втык. А недавно был скандал: разбили доску с именами-фамилиями серебряных медалистов. Кто именно – так и не выяснили. Сторож Минаич, небритый старикан, разводил руками и от волнения переходил с ломаного русского на непонятный язык, напоминающий немецкий, который мы учим с пятого класса. Странно, вроде всех пленных фрицев давно отпустили, правда, заставив перед этим хорошенько поработать, восстанавливая порушенное и взорванное, в Москве немало аккуратных невысоких зданий с балкончиками, например на Беговой, их так между собой и называют – «немецкие дома», ведь их строили пленные оккупанты.

Сталин махнул рукой, мы пересекли мостовую и пошли вдоль ограды. Школа была темна и безмолвна. Свет мерцал только в пристройке, где живет бывший директор Ипатов с семьей. Я хорошо помню, как он поздравлял нас, первоклашек, с тем, что мы сегодня, первого сентября 1962 года, вступаем в дивную страну знаний, из которой потом уйдем во взрослую жизнь, полную ярких открытий и счастливого труда на благо Родины. Павел Назарович уже тогда был тучным, тяжело дышал, поднявшись на этаж, иногда держался за сердце, болезненно улыбаясь синими губами, а говорил он, как-то странно кривя рот набок, вроде Муслима Магомаева, поющего арию.

– Туда! – Сталин махнул рукой в сторону школьного двора.