Огненная кровь. Том 2

Только дело тут, может, и не совсем в яде… Сдаётся мне, что он как будто бы не хочет жить. Он тут бредил всю ночь и такого наговорил…

— Много чего безумного. И даже про меня, что я его единственный друг, я ажно прослезился, но в основном, конечно…

Цинта замялся и переложил чайник из одной руки в другую.

— Что? Да скажи уже!

— В основном он, конечно, говорил о вас, — смущённо пробормотал Цинта, — ну ещё всякое непонятство, что-то про связь, и что так оно для всех лучше, что так он вас освободит… про парус, надежду и всё в таком духе — говорю же, бредил.

— Можно, я… посижу с ним немного? — спросила Иррис, смутившись.

— Конечно! Мне вот, как раз… за отваром на кухню сбегать надо, — произнёс Цинта деликатно, и удалился, прихватив за собой Арману.

Иррис осторожно подошла к кровати, ступая почти на носочках, присела на самый край. Кажется, впервые за всё время их знакомства она могла беспрепятственно разглядывать лицо Альберта, и она разглядывала… Долго и жадно, словно пытаясь впитать каждую чёрточку, запомнить, как художник, чтобы сохранить этот образ. Во сне, когда на его лице не отражались все те бурные страсти, которые двигали им, оно казалось почти умиротворённым и таким спокойным. И её внезапно захлестнула волна щемящей нежности, захотелось коснуться его…

Иррис сжала губы, потому что слёзы навернулись на глаза сами собой, она пыталась их удержать, но не слишком-то получилось.

Она села поближе, коснулась пальцами его руки, лежащей поверх тонкой простыни, взяла её и перевернула ладонью вверх. Погладила осторожно.

Рука у него совсем не похожа на руку Себастьяна. Она шире и грубее, загорелая, обветренная, вся в шрамах и ссадинах, и костяшки сбиты, ещё не зажили. Ну да, он же дрался на арене… Но в то же время его ладонь внутри была тёплой и мягкой. Вот и весь он такой же, жёсткий снаружи и острый на язык, но когда они оставались вдвоём, в те редкие мгновенья, она видела его совсем другим.

Иррис провела пальцем по мозолям — откуда они? Она бы хотела узнать…

Она бы хотела послушать его историю. Об этих мозолях и шрамах, об ожоге на запястье в форме круга с каким-то символом, о том, почему он носит в ухе обсидиановую серьгу, ведь камень их Дома — рубин. Она бы хотела столько всего о нём узнать…

Почему-то вспоминалась запись в дневнике отца о Регине: «Она просто не хотела жить». И в это мгновенье ей стало понятно, какую он, должно быть, испытывал боль.